Наконец купания окончены, цесаревич уезжает в Данию, где встретится со своей будущей невестой, а князь отправляется в Англию, полный тревоги и грусти. С цесаревичем они снова увиделись осенью в Дармштадте. Владимир собирается возвращаться в Россию, великому князю Николаю предписано провести зиму в Италии. «Тут цесаревич мне передал свои новые и прелестные ощущения жениха, очертил свое пребывание в Дании, и чем больше он вводил меня в свой новый мир и расширял горизонт своих впечатлений, тем отраднее становилось на душе.
— Теперь я у берега, — говорил мне Цесаревич, — Бог даст, отдохну и укреплюсь зимою в Италии, затем свадьба, а потом новая жизнь, семейный очаг, служба и работа… Пора… Жизнь бродяги надоела… В Скевенингене все черные мысли лезли в голову. В Дании они ушли и сменились розовыми. Не ошибусь, если скажу, что моя невеста их мне дала, с тех пор я живу мечтами будущего… Мне рисуется наш дом и наша общая жизнь труда и совершенствования… И вы знаете, что я вам скажу: вероятно, это вам доставит удовольствие, — одним из виновников моего возрождения будете вы; вы умели находить во мне хорошие стороны и будили постоянно мою энергию. Помните, как вы меня журили в Скевенингене? Да, Владимир Петрович, мы с вами пережили дурные дни, даст Бог, начнем переживать лучшие».
Разговаривают они и о впечатлениях Владимира Петровича от его первого вояжа в Европу. Пламенный патриот России и монархии несколько смущен, делясь ими: «Я передал Цесаревичу сущность моих впечатлений. Передал я их со смущением, ибо получил главное впечатление такое: везде лучше, чем у нас, в смысле порядка и людей. И совсем независимо от политического мира. В Англии лучше при парламенте; во Франции лучше при подобии английской конституции, цезаризм; в Швейцарии — при республике.
— Да, это правда, — ответил мне Цесаревич, — хотя я гораздо меньше вас видел чужие края, но я испытал то же самое впечатление. Но я утешаю себя тем, что у нас вся будущность впереди. Здесь, в Европе лето, а у нас в России весна, с ее неурядицами. Но зато и с ее надеждами, с ее первыми отпрысками пробуждающейся жизни. Вся работа впереди. Вы очень верно сравнили Европу с летом и Россию с весною, — ответил я Цесаревичу, — но меня одно смущает: люди, или безлюдье: какие у нас государственные люди? Что они не гении, это не беда, гениев и в Европе нет; а беда в том, мне кажется, что они как будто вовсе не интересуются Россией, а здесь каждый интересуется, своим делом потому, что интересуется своим государством.