Первая постановка «Валькирии» транслировалась по радио на Германию в середине февраля 1940 г., перед ней Эйзенштейн произнес на немецком языке вступительную речь, поместившуюся на 10 страницах. Она сохранилась в архиве автора, но никогда не была опубликована[519]. Позже он использовал ее для теоретических работ о Вагнере и о мифе[520]. Один из очевидцев того времени, писатель А.К. Гладков, записал в своем дневнике: «У меня вечером Надя. Слушали с ней по радио трансляцию для Германии «Валькирии». Исполняли артисты Большого театра. Вступительное слово говорил С.М. Эйзенштейн по-немецки. Его назвали доктором искусствоведческих наук. Он должен в следующем сезоне ставить «Валькирию» в Большом театре. Известно, что это любимая опера Гитлера и, стало быть, все это своего рода политическая любезность. В Берлине поставили «Ивана Сусанина» и выпустили «Тихий Дон»[521]. Постановка оказалась неудачной, немецкая печать отозвалась о ней холодно, и тогда ее быстро убрали из репертуара. Не исключено также, что здесь сказалось влияние великих «ценителей» оперного искусства Гитлера и доктора Геббельса. Напомню – в 1934 г. Эйзенштейн, после прихода нацистов к власти, опубликовал язвительную статью против имперского министра пропаганды[522]. Тот посмел поставить в пример немецким кинематографистам эйзенштейновского «Броненосца Потемкина» как провозвестника нового национального искусства. Возможно, доктор Геббельс причислил Эйзенштейна к арийской расе? Как тогда, так и в 1940 г., вряд ли сам Эйзенштейн был инициатором этих выступлений, тем более что очень скоро пришлось писать совсем другие речи и статьи, участвовать в работе (недолго) «Еврейского антифашистского комитета», спешно уезжать в эвакуацию и там снимать свой знаменитейший фильм «Иван Грозный».
* * *
Эйзенштейн, конечно, знал, что это не только любимая опера фюрера, но и одна из составляющих частей нацистской идеологии. Вагнер был не только крупнейшим музыкантом и реформатором оперы второй половины ХIХ в., но и известным юдофобом. Его брошюры, посвященные этой теме, широко расходились по Европе и большими тиражами издавались в России на русском языке. Отношение к личности композитора всегда было неоднозначное, и особенно стало таковым после того, как идеологи нацизма включили его в свой пантеон[523]. Эйзенштейн хорошо знал все изгибы посмертной судьбы композитора, но после того, как его привлекли к постановке «Валькирии», стал искать оправдания и себе и ему. В декабре 1939 г., готовясь к постановке, он попытался переосмыслить вагнеровскую идеологию в духе гуманизма, как движение его оперы «от бесчеловечного к человечному». В конце концов, он подвел для себя итог: «What is fascistic in this play, I wonder!!! (Удивляюсь, что же фашистского в этой пьесе?!!! –