В письмах от 26 января 1920 г. и 8 февраля 1920 г., адресованных Джонсу, также упоминаются обе эти смерти. В первом письме Фрейд писал:

«Бедный (или же счастливый) Тони Фройнд был похоронен в прошлый четверг, 22-го числа этого месяца. Очень огорчен известием о том, что теперь на очереди Ваш отец [отец Джонса в то время умирал], но нам всем придется умереть, и я хотел бы знать, когда наступит мой черед. Вчера я пережил нечто такое, что заставляет меня желать, чтобы он не заставил себя долго ждать.

[Во втором: ] Вам известно о беде, которая на меня обрушилась. Произошедшее крайне угнетает меня… Вполне возможно, что теперь мои мысли существенно потеряют в оригинальности и выразительности. Почему нет? С течением времени всякого ожидает неизбежное угасание, а я уже совершил все, на что был способен, возможно, даже не без успеха. Однако Ваши достижения и достижения других моих друзей меня по-прежнему радуют, словно это мои собственные достижения» [неопубликованное письмо, написанное в Англии].

Фрейд пытался восстановить душевное равновесие. Это давалось ему крайне тяжело, что становится понятно из его писем к Ференци и Эйтингтону, где встречаются такие выражения, как «сеанс продолжается», «тупая необходимость», «молчаливая покорность» [курсив мой. – М. Ш.]. Прочие письма также дают представление о его попытках вернуть утраченное после смерти Софии мироощущение. 27 января 1920 г. Фрейд писал Пфистеру:

«В тот же день мы получили вести из Гамбурга о нашей дорогой Софии, которую за четыре дня унесла пневмония, отняв ее – заботливую мать и любимую жену – у нас так внезапно, словно ее никогда и не было. Мы переживали за нее два дня, но надежда все-таки оставалась. Издалека так трудно судить. Отдаленность сохраняется. Мы не смогли сразу же отправиться к ней после получения первых же тревожных новостей, поскольку не было ни единого поезда, даже детского[272]. Неприкрытое варварство нашего времени тяжело давит на нас. Наше бедное «воскресное дитятко» будет кремировано завтра. Только послезавтра благодаря непредвиденному стечению обстоятельств наша дочь Матильда с ее мужем смогут отправиться в Гамбург специальным поездом. По крайней мере, наш зять будет не одинок. Двое прибывших из Берлина наших сыновей уже с ним, как и наш друг Эйтингтон.

София оставила после себя двух мальчиков, одному из которых шесть лет, а другому – тринадцать месяцев, и безутешного мужа, который дорого заплатил за семь лет счастья. Их счастье было трудным внешне, поскольку на войне он был ранен и совершенно разорился, однако они оставались бодрыми и жизнерадостными.