Я работаю так много, как могу, и признателен за то, что могу отвлечься таким образом от тяжких мыслей. Потеря ребенка представляется смертельным ударом по нарциссизму, а за этим несомненно придет печаль» [курсив добавлен. – М. Ш.].

4 февраля 1920 г. он писал к Ференци:

«Дорогой друг.

Пожалуйста, не тревожьтесь за меня. Я такой же, как и прежде, если не считать чуть большей усталости. Это ужасное событие, несмотря на всю его тяжесть, не смогло изменить моего отношения к жизни. Годами я был готов потерять своих сыновей, теперь подошел черед моей дочери. Так как я совершенно неверующий, то мне некого винить и не к кому возносить свои жалобы. «Размеренный порядок на ученьях»[273] и «прекрасная, радостная привычка жить и действовать»[274] позаботятся о том, чтобы все шло как и раньше. Внутри я ощущаю глубокую рану, которой не суждено зажить».

Через несколько месяцев после смерти Софии и Антона фон Фройнда Фрейду, очевидно, удалось восстановить душевное равновесие. 27 мая 1920 г. он писал Эйтингтону:

«Сейчас я корректирую и заканчиваю «По ту сторону» и вновь нахожусь на подъеме. «Если небеса рухнут, руины уже никого не устрашат»[275]. Как и всегда, все [дело] исключительно в настрое».

В начале этой главы я обсуждал предвестники появления труда «По ту сторону принципа удовольствия». Послевоенная Вена являла собой печальное зрелище, и для Фрейда, тревожившегося за своих сыновей и вынужденного быть свидетелем мучительного умирания своего друга-пациента и его смерти, за которой через несколько дней последовала и смерть дочери Софии, оно было особенно тягостным.

Следует также иметь в виду, что, несмотря на то что Фрейду удавалось вновь и вновь восстанавливать силы, он был сильно истощен долгими годами невероятной творческой активности. Он миновал свой второй «фатальный рубеж» и временами ощущал себя глубоким стариком (ср. его письмо к Ференци от 16 декабря 1917 г., в котором он подмечал: «На самом деле нет ничего странного для человека моих лет в том, чтобы замечать постепенное неизбежное угасание личности»).

В «По ту сторону принципа удовольствия» есть строки, которые могли бы считаться признаком того, что формулировка концепции влечения к смерти выполняла важную функцию в противостоянии Фрейда проблеме смерти:

«Возможно, мы уверовали [в то, что все живое умирает от внутренних причин], поскольку в этой мысли таится некоторое утешение. Если уж нам суждено умереть и перед тем потерять своих любимых, то легче подчиниться неумолимому закону природы, величественной Ананке [судьбе], чем случайности, которой можно было бы избежать. Но может быть, эта вера во внутреннюю закономерность смерти тоже лишь иллюзия, которую мы создаем, чтобы «переносить тяжесть бытия»[276].