В своих умозрительных рассуждениях Фрейд следовал тому образу мыслей, который обнаружился в его письме к Абрахаму от 11 ноября 1917 г., где он намекал на попытку объединения эволюционных и психоаналитических концепций. Тогда это относилось, правда, не к Танатосу, влечению к смерти, а к Эросу – объединяющей силе, противостоящей «естественной», «инстинктивной» тенденции к разрушению, Эросу – «нарушителю спокойствия», как Фрейд назвал его в «Я и Оно».

Фрейд, таким образом, приписывал всемогущество сексуальным инстинктивным влечениям, рассматривая их в контексте эволюции.

Размышляя на эту тему, Фрейд подвел черту под своими умозаключениями, если не принимать в расчет последнюю часть этой книги, которую он, видимо, добавил позже[271]. С замечательной искренностью и самокритичностью Фрейд заметил:

«Я думаю, на этом месте нужно закончить рассуждения. Но не без того, чтобы добавить еще несколько слов для критического размышления. Меня могли бы спросить, согласен ли я сам, и до какой степени, с этими предположениями. Я бы мог ответить, что не только не убежден в их истинности, но и никого не стараюсь склонить поверить в них. Точнее сказать: я не знаю, насколько я в них верю. Мне кажется, что момент убеждения вовсе не должен приниматься здесь во внимание. Ведь можно отдаться ходу мыслей и следить за ним исключительно из научной любознательности, или, если угодно, действовать как «advocatus diaboli» [адвокат дьявола], который ведь сам не продает свою душу. Я не отрицаю, что третий шаг в учении о влечениях, который я здесь предпринимаю, не может претендовать на ту же достоверность, как первые два: расширение понятия сексуальности и установление факта нарциссизма. Эти открытия были прямым переводом наблюдений на язык теории. Утверждение регрессивного характера влечений покоится, во всяком случае, на фактах навязчивого повторения. Но я, возможно, переоценил их значение. Построение этой гипотезы может осуществиться только через комбинацию материалов наблюдений с чистыми размышлениями. Известно, что конечный результат тем сомнительнее, чем чаще такие комбинации встречаются в процессе построения какой-либо теории. Но степень недостоверности теории определяется не только этим. Здесь можно что-то удачно угадать, но с той же вероятностью и ошибиться. Так называемой интуиции я мало доверяю при такой работе. В тех случаях, когда я ее наблюдал, она казалась мне скорее следствием известной беспринципности разума. Но к сожалению, редко можно оставаться беспристрастным, если дело касается больших проблем науки и жизни. Я полагаю, что каждый привержен здесь глубоко обоснованным пристрастиям, влиянием которых он бессознательно руководствуется в своем размышлении. При этом не остается ничего другого, как сдержанно принимать результаты собственных размышлений».