Если толкование Фрейдом посттравматического сновидения как лежащего по ту сторону принципа удовольствия вызывает большие сомнения, то его гипотеза о навязчивом повторении как ведущем принципе, действующем за пределами принципа удовольствия, и влечении как «существующем в живом организме стремлении к восстановлению прежнего (то есть неживого) состояния» и, наконец, концепция влечения к смерти лишаются той опоры, которую Фрейд считал краеугольным камнем своих рассуждений[270]. Прежде чем я выскажу некоторые идеи касательно того, почему Фрейд разработал эти концепции и почему по ходу их создания не проявились обычно так свойственные ему логика и прозорливость, отмечу еще один умозрительный момент в его книге и отношение Фрейда к собственным идеям.

Ближе к концу «По ту сторону принципа удовольствия», после слов о том, как мало наука, следующая «взвешенной дарвиновской линии», способна рассказать нам об истоках и о развитии сексуальности, Фрейд заметил:

«Совсем в другом месте мы все же встречаемся с подобной гипотезой, которая, однако, столь фантастична, что, пожалуй, скорее принадлежит к сфере мифов, чем является научным объяснением. Я не решился бы привести ее, если бы она как раз не удовлетворяла тому условию, к которому мы стремимся. Она выводит влечение из потребности в восстановлении прежнего состояния.

То, что я имею в виду, – теория, которую развивает Платон в «Пире» устами Аристофана и которая рассматривает не только происхождение полового влечения, но и его главнейшие типы поведения в отношении объекта. «Человеческая природа была когда-то совсем другой. Сначала было три пола, а не два, как теперь.

Рядом с мужчинами и женщинами существовали люди третьего пола, соединявшие в себе черты каждого из полов…» Все у этих людей было двойным: они имели по четыре руки, четыре ноги, два лица, двойные половые органы и т. д. Тогда Зевс разделил каждого человека на две части, «как разрезают пополам груши, чтобы они лучше сварились». Когда, таким образом, все живущие разделилось пополам, у каждого человека появилось влечение к его второй половине, «обе половины снова обвили руками одна другую, соединили свои тела и захотели снова срастись».

Должны ли мы вслед за поэтом-философом принять смелую гипотезу, что живая субстанция была разорвана при возникновении жизни на маленькие частицы, которые стремятся снова соединиться посредством сексуального влечения? Что это влечение, в котором находит свое продолжение химическое единство неодушевленной материи, постепенно преодолевает трудности, ибо этому единству противостоят условия среды, наполненной опасными для жизни раздражителями, понуждающими защищаться от внешнего воздействия? Что эти разделенные частицы живой материи достигают, таким образом, уровня многоклеточного организма и передают, наконец, зародышевым клеткам влечение к новому воссоединению уже на более высоком уровне?»