В третьем томе своей биографии Джонс рассказывал об инциденте, поведанном ему Евой Розенфельд в то время, когда она была студенткой и пациенткой Фрейда[306]. В 1930 г. Фрейд проводил свой летний отдых в Грандльзее, прекрасном местечке в Австрийских Альпах. Как обычно, вместе с ним находилось несколько пациентов и практикантов. Среди них была и Ева Розенфельд, с которой другая студентка, Рут Мак-Брунсвик, поделилась своими опасениями по поводу состояния здоровья Фрейда. В ходе следующей сессии госпожа Розенфельд решила не упоминать о них при Фрейде, который все же почувствовал, что она что-то скрывает. После того как ей пришлось все рассказать ему, Фрейд напомнил ей: «У нас есть лишь одна цель и только одна преданность – психоанализу. Эта преданность и уважение гораздо важнее, чем все почтительные соображения по моему адресу». Ева Розенфельд рассказала мне об этом случае, когда я посещал Фрейда в Грандльзее. Тогда я имел все основания утверждать, что, по крайней мере, в то время подобное беспокойство о состоянии его здоровья было совершенно беспочвенным. Как часто в те годы Фрейду приходилось терпеть подобные «свободные ассоциации» со стороны своих пациентов!

В мае 1925 г. Фрейда с 69-летием поздравила Лу Андреас-Саломе. Вот его ответ:

«Воскресный полдень и тишина! Это утро, с помощью Анны и ее пишущей машинки, я посвятил моей переписке. Письма накопились из-за моей старческой неосмотрительности. Но [теперь] я могу поблагодарить Вас и побеседовать с Вами.

Прежде всего позвольте поблагодарить дорогого Вам почтенного джентльмена [мужа Л. Андреас-Саломе] за чудесные строки в адрес незнакомого ему человека. Пусть он сохраняет интерес к жизни так долго, как того пожелает.

Что касается меня, то я уже не столь бодр, как в былые дни. Я медленно обрастаю броней равнодушия, и это приводит к тому, что я обхожусь без жалоб. Это естественный процесс, начало возвращения к состоянию неживой материи. Думаю, это называется «отчужденностью старости». Скорее всего, это связано с решающими переменами в равновесии двух моих влечений. Возможно, они не столь заметны; как и прежде, мне все интересно; однако глубина ощущений исчезла точно так же – насколько я могу судить как человек немузыкальный, – как исчезает насыщенность звучания, когда отпускаешь педаль инструмента. Чувствительное бремя огромного количества неприятных ощущений, должно быть, преждевременно ускорило развитие такого состояния и привело к стремлению воспринимать все с точки зрения вечности.

В остальном моя жизнь вполне терпима. Я даже смею полагать, что открыл нечто крайне важное для нашей работы. Но о подробностях, впрочем, пока умолчу. Это открытие должно послужить укором человеку, который мог бы обнаружить эти связи еще в самом начале своего пути, а не спустя тридцать лет. Еще одно доказательство человеческого несовершенства»[307].