Рождество у нас тихое и мирное, конечно, если не брать в расчет привычные вести о смерти и насилии из Вены. Моя кость все еще со мной, но я уже не с ней. Шур очень заботлив, но помочь ничем не может.
Вчера закончил чтение первых гранок немецкого «Моисея». Мои переводчики на английский [Джонсы] сейчас в Мюррене [Швейцария].
Синай не заслуживает Вашего внимания. Вы знаете, что гора Яхве находится не на полуострове, а в Западной Аравии; заповеди попросту никогда не были ниспосланы с Синая. Посмотрите моего «Моисея», который то впечатляет, то сильно разочаровывает меня.
Не побывать в Иерусалиме было бы обидно. Для Вас не секрет, как бы мне, даже «парализованному для путешествий» [очередное нестандартное словосочетание], хотелось его повидать».
В тот же день он написал и еще одно очень трогательное письмо, на этот раз Рахиль Бирдаш (Барди):
«Дорогая мадам (или мисс?), Ваша таинственная и прекрасная книга [ «Император, мудрецы и смерть»] доставила мне такое удовольствие, что я не могу и оценить его. Хотел бы я знать, что именно заставляет меня утверждать, что я давно не читал ничего столь же основательного и поэтически совершенного: изложение ли еврейских страданий или удивление от того, сколь глубоким было психоаналитическое проникновение в суть вещей уже при дворе блестящего и деспотичного Штауфера [Фридрих II фон Гогенштауфен].
И после этого такое скромное письмо! Кто Вы? Откуда у Вас эти познания, которые Вы выразили в своей книге? Судя по Вашему особому вниманию к проблеме смерти, можно заключить, что Вы еще очень молоды[390].
Не доставите ли Вы мне удовольствия своим визитом? Я свободен в утренние часы.
Искреннейше Ваш,
Эту замечательную книгу Рахиль Бирдаш я смог прочитать только в 1964 г., после того как закончил первый набросок этой биографии. Тогда я смог понять, что эта книга должна была значить для Фрейда в ту пору его жизни.
Влияние, которое на нас оказывает какой-либо внешний стимул, во многом зависит от сочетания важнейших факторов нашей внутренней жизни. Такое влияние усиливается, если природа такого внешнего стимула начинает соответствовать нашему внутреннему конфликту. В последние дни 1938 г. равновесие между стремлением Фрейда продолжать свою борьбу и желанием достичь, наконец, покоя было очень неустойчивым. Едва ли тогда он мог надеяться прожить хоть какой-то период, не ожидая новых атак своей болезни, на продолжение полноценной жизни, а не просто на отсрочку прихода смерти. Приближался новый год, который, как Фрейд понимал, мог оказаться для него последним.