Еще по пути в Бухарест циркулировали в нашем поезде зловещие слухи, что Одесса уже эвакуирована, что те чернокожие французские войска и греческие части, которые наконец туда были присланы, уже отозваны и Одесса во власти большевиков.

Прибыв в Бухарест, я еще на станции от случайно там встреченного мною нашего посланника узнал, что сведения эти неверны, и, разумеется, обрадовался. Увы, радость моя была кратковременная. На другой же день из весьма достоверного источника я узнал, что французское правительство решило эвакуировать Одессу в ближайший срок, что несомненно обусловит захват этого города большевиками. Сведение это мне было передано в столь категорической форме, что если бы не то, что в Одессе находилась моя семья (так, по крайней мире, я думал, на деле она была в Ялте), которую я надеялся вывезти из превратившейся в застенок сага paln’a, я бы туда вовсе не поехал. При данных условиях сведение это лишь побудило меня ускорить мой отъезд туда, что мне наконец и удалось.

В отвратительном вагоне, окна коего были сплошь разбиты, двигаясь черепашьим шагом, добрался я до Галаца. Сообщение с Одессой здесь поддерживал крошечный и прескверный русский пароходишко, носящий имя какого-то адмирала, – плоскодонка, снабженная фальшивым килем. На этом суденышке, переполненном пассажирами, после бурного морского перехода, вывернувшего ехавшим все внутренности, добрался я приблизительно через сутки в Одессу.

В Одессе я застал приблизительно ту же картину, которую оставил там месяца за три перед тем, а именно ту же «Лондонскую» гостиницу, гудевшую с утра до позднего вечера бесчисленным множеством самых разнообразных обломков прежнего строя, стекшихся сюда из различных местностей России. По-прежнему здесь был центр общественной, определенно беженского характера жизни. Петроградский бомонд, гвардейское офицерство, множество южных землевладельцев, представители местного искони космополитического общества, былые крупные и средние чиновники; спекулянты, банкиры, дамы полусвета – все здесь перемешалось и даже слилось. Здесь многие проводили за яствами и питием долгие часы; здесь изобретались, передавались и распространялись весьма противоречивые, но преимущественно оптимистического свойства разнообразные слухи, среди которых внезапно раздавались панические ноты.

Эти две крайности были типичной чертой беженской жизни, беженской психологии. Между «гром победы раздавайся» и «ратуйте» переходных степеней не было. В общем же жилось весело и беспечно. Деньги, казалось, утратили всякую ценность. В местном клубе, воспринявшем в свою среду многочисленных беженцев из столиц, оживление царствовало с утра. Группа гурманов затеяла устройство особо тонких гастрономических обедов, оплачиваемых какой-то фантастической суммой. Шла безумная игра, даже принимая в расчет обесценение денежных знаков: проигрывались в одну ночь десятки тысяч украинских, да и сохранивших еще ценность романовских денег. Появились, разумеется, игорные и иные притоны, учрежденные и состоявшие в заведовании людей с совершенно иным и, казалось бы, не соответствующим этому промыслу прошлым. На ролях крупье видны были офицеры, украшенные боевыми знаками отличия, на ролях соблазнительниц еще вчера безукоризненные женщины. Нищета разоренных, еще столь недавно состоятельных, а не то и богатых людей уже явственно проступала. На улице встречались знакомые, которым «Лондонская» и ей подобные гостиницы уже были недоступны: они ютились чуть не по постоялым дворам и по снимаемым в частных квартирах отдельным комнатам.