– Ну, за это вам вовсе нечего опасаться, – отвечал он тоном, не допускавшим никакого возражения. – Видите ли, жизнь в Париже слишком сложна, сюда надо приезжать уже вполне сложившимся человеком, лет 25–28.

– Но мне уже двадцать пять лет.

– Ce n’est pas possible de vous donner autant!³³ – сказал он тоном самого искреннего удивления.

Мне было не до смеха, чтобы улыбнуться на это восклицание.

Однако это вечное людское недоумение становится, наконец, смешно. Я росла под общий говор сожалений о своей «старообразности». И вдруг, начиная с 17 лет – точно застыла на этом возрасте, и теперь мне самое большее дают 21 год.

«Маленькая собачка до старости щенок!» – хотелось мне ему ответить насмешливой русской пословицей, да не знала, как перевести по-французски «щенок». И ограничилась тем, что устало возразила: – Très possible, monsieur, – pourquoi pas!³⁴ Я слишком горда, слишком привыкла скрывать от людей свое состояние, – даже разговор с врачом казался унижением.

И я страдала от этого допроса, как раненые, когда исследуют их раны.

Наконец, он перестал спрашивать и замолчал, что-то соображая.

– В том состоянии, в каком вы находитесь теперь, вам лучше всего вернуться домой, в свою семью. Il voudrait mieux pour vous de retourner dans votre famille…³⁵

Эти слова точно ножом резнули по сердцу.

– Ah, ma famille!³⁶ – вскрикнула я и… не помню ясно, что было дальше. Перед глазами все завертелось, в ушах зазвенело, – и я зарыдала горько, отчаянно, неудержимо.

«Ne vous faites pas du mal, ne vous faites pas du mal»³⁷ – смутно, точно откуда-то из-за стены слышала я и не понимала.

Все, что до этой минуты еще поддерживало меня, вся гордость, вся сдержанность – рухнули, как карточный домик, от этих слов – таких простых, таких естественных, но и таких ужасных.

Зачем он сказал мне об этом, зачем напомнил?

«Ne vous faites pas du mal, ne vous faites pas du mal»…

Но я не могла.

Когда я, наконец, опомнилась и могла справиться с собой – я чувствовала себя совершенно разбитой. Мне даже как-то не было стыдно, что вдруг позволила себе выказать такую слабость, плакала как ребенок перед чужим человеком. Мне было как-то все равно, хотя по привычке, годами воспитанной, я сказала не своим, а точно чужим голосом традиционное – Je vous demande pardon, monsieur³⁸. A потом опираясь на спинку стула, закрыла лицо руками и молчала… страшная усталость охватила меня. Он заговорил:

– Видите ли, вы больны не физически, а нравственно… vous êtes malade moralement³⁹. Вам не надо жить одной… непременно надо иметь около себя кого-нибудь, кто мог бы заботиться о вас – развлекать. Вам необходимо иметь знакомых. – C’est vrai qu’а Paris on vit d’une façon très-très retirée⁴⁰, – тут же оговорился он.