– Я-то в Извольск?! да что ты, Лиза, – сказала Надя тоном, в котором ясно выражался страх при одной мысли – как это она поедет в Извольск, чтобы там вести самостоятельные переговоры с воспитателем брата. Возражать было бесполезно. Я вздохнула.
«Хорошо. Приду. Только не сегодня… завтра».
Все было по-старому в этой квартире, из которой я буквально убежала на курсы. Ни одна мебель не передвинута, ни одна лампа не переставлена; только прислуга новая: кухарки и горничные не могут уживаться с таким характером.
Я вошла в спальню – это была когда-то моя комнатка, вся оклеенная светлыми обоями, с белыми кружевными занавесками и цветами на окнах, веселая и ясная, как майское утро. У меня мороз пробежал по коже, когда я переступила порог этой комнаты, где столько пролито было слез в годы ранней молодости, где в ответ: «я хочу поступить на курсы» – слышала «будь публичной девкой!» и от звонкой пощечины искры сыпались из глаз.
– Терпите, терпите… – слышался кругом благоговейный шепот родни, преклонявшейся пред силой родительской власти… – Христос терпел и нам велел.
Нет, – не все же терпеть!
Прошло время, выросла воля, высохли слезы… и я в день совершеннолетия ушла из этого дома с тем, чтобы более туда не возвращаться…
Теперь комната была обезображена тяжелыми темными занавесками на окнах, загромождена безвкусной мягкой мебелью, обитой полинявшим от времени кретоном. Хорошо знакомый мне низенький шкафчик, битком набитый лекарствами, стоял у постели, и на нем по-прежнему – свежая склянка из аптеки Шнейдера…
Мать сидела на диване. Она слегка приподнялась при моем входе.
– Здравствуйте, ю-рист-ка… – с насмешкой протянула она, по привычке протягивая руку для поцелуя.
Я смотрела на нее.
За эти пять месяцев болезнь сделала свое дело: организм истощился еще больше, кожа на лице слегка сморщилась и пожелтела, уши стали прозрачнее. И вся эта фигура – худая, вся закутанная в теплые шали – представляла что-то жалкое, обреченное на медленное умирание…
Сердце болезненно сжалось и замерло… Мне стало жаль эту женщину, жаль как всякого больного, которого я увидела бы в больнице… Но зная, как она боится смерти, я сделала над собой усилие, чтобы ничем не выдать своего волнения.
– Здравствуйте, – тихо ответила я, целуя пожелтевшую худую руку, и села напротив.
– Как ваше здоровье?
– Ни-че-го… Как ты живешь в Париже?
– Хорошо.