Приехала сестра. Она, кажется, была рада увидеться со мной. Рассказала обо всем, завещание у нее в Ярославле.
– И знаешь ли что, Лиза, – мы в сундуке нашли на три тысячи ренты. А по завещанию надо сделать вклады в две церкви, в богадельню и Саше, в общем как раз тысячи две с половиной, все остальное – нам. Расписки на вклад в Государственный Банк у меня хранятся.
Так вот, ты подай завещание на утверждение, а из этих денег и сделай тотчас же все вклады – так скорее будет.
Я могла только согласиться с этим практическим советом. А потом сестра с Сашей занялись хозяйственными хлопотами.
«Справляли» сороковой день. Именно – справляли, согласно всем правилам уклада старинной жизни, – под взглядами всех родных, прислуги, которые зорко следили, что мы, молодые – пожалуй, вот-вот ошибемся, не так что-нибудь выйдет или обед, или что…
Напрасно. С помощью Саши сестра Надя отлично справилась со своей задачей. Я не вмешивалась ни во что и не препятствовала ничему. Из уважения к памяти любимой старушки – она всю жизнь справляла годины, дни девятые и сороковые, – и было бы нечестно с нашей стороны не исполнить ее желания – в свою очередь не справить по ней тех поминок, которые она так добросовестно проделывала всю жизнь.
Когда все родные разъехались, я прошлась по опустелым комнатам большого дома. Саша торжественно вручила мне ключи от комода и сундуков: эти шесть недель все было под замком и ни одна вещь не передвинута со своего места, пока душа покойной, по их понятиям, обитала в доме.
Мы стали разбирать бумаги и вещи. Завтра еду в Ярославль.
Я хотела остановиться в гостинице, но бабушка, теперь уже единственная, которая у меня остается – не пустила и оставила у себя.
Я совершенно не понимаю любви к родителям. Отца – не помню, – а мать… зачем она не умерла, когда мы были маленькими?
Лучше остаться круглой сиротой, чем иметь мать, которой даны по закону все права над детьми, но не дано нам никаких гарантий от ее деспотизма.
Бедные дети, бедные маленькие мученики взрослых тиранов!
Но мое детское сердце так жаждало любви, привязанности, ласки… И я любила бабушку с отцовской стороны – за то, что она была несчастна, бабушку с материнской – за то, что она своею ласкою и участливым словом как лучом согревала мое безотрадное существование.
Теперь – она одна у меня осталась. И бросившись перед ней на колени, я целовала ее руки, ее платье.