– Бабушка, милая, здравствуйте!

– Лиза, матушка, наконец-то приехала! – Мы обнимались, целовались без конца.

Растроганная старушка плакала от умиления и чуть было не отправилась в церковь служить молебен…

– Что же ты, теперь делом будешь заниматься? – спросила бабушка, когда мы обе, наконец, сели за самовар.

– Делами, бабушка. Вот сделаю все и уеду опять за границу, экзамен сдавать.

– А на лето приедешь, – на вакации?

– А деньги где? ведь дорога-то не дешева… теперь уж до будущего года.

Бабушка вздохнула:

– Ну и то хорошо, что хоть теперь ты здесь! Хоть посмотрю я на тебя! Ишь ты какая стала нарядная, хорошенькая… платья-то уж больно хорошо в Париже шьют, не по-нашему работают…

И бабушка долго качала головой, со вниманием рассматривая настрочки из крепа на корсаже моего траурного платья, купленного по самой дешевой цене в Bon Marché. При виде настоящего парижского платья она вся проникалась почтительным удивлением. И я невольно рассмеялась и крепко ее поцеловала.

Пришла Надя и принесла завещание и расписки.

– Что ж ты с мамой-то не повидаешься? – нерешительно спросила бабушка.

– Лиза, приходи, – тихо сказала сестра.

Я видела, что им страшно хочется, чтобы я побывала дома. И поэтому ответила:

– Что же, зайду… Хоть я и отрезанный ломоть, но если хотите – отчего же?

Лица сестры и бабушки прояснились. Обе они, в сущности, дрожали перед железной волей матери: бабушка всю жизнь ее побаивается, а о несчастной Наде и говорить нечего, – робкая от природы, она до того забита, что у нее нет собственной жизни: ни дум, ни желаний, и вместо энергии у нее капризы, с которыми она готова всегда нападать на того, кого не боится.

И теперь они обе были довольны, что я согласилась.

– Какая ни на есть, а все-таки мать, все-таки повидаешься, – примиряющим тоном произнесла бабушка.

– И кажется, она хочет просить тебя съездить в Извольск к Саше, он что-то опять поссорился со своим воспитателем; так вот разберешь их, – сказала Надя.

– А ты сама… не сможешь туда съездить?