– Что? небось, не находитесь что ответить… Это все ваше воспитание виной. Вбили вам с детства понятия «это прилично» и «это неприлично», и несмотря на все ваше образование и развитие, – социализм и прочее такое – в сущности вертитесь в том же заколдованном круге бесспорно отживших понятий. Неприлично позировать голой! а почему? Да ведь самый ваш отказ, очевидно, очень безнравственен: вы предполагаете – раз стоите перед мужчиной обнаженной, то невесть какая грязь. А ведь нет чище взгляда художника на модель: мы не смотрим на нее как на женщину, а просто как на одно из проявлений божественной красоты природы, которое стараешься воспроизвести. Оно не возбуждает в нас ничего, кроме чистого восторга. Сколько моделей я видал на своем веку! и верьте мне: полуобнаженная женщина куда безнравственнее голой модели. Ведь на балах-то вы декольтируетесь, обнажаетесь настолько, чтобы возбудить восторг и нехорошее любопытство мужчины. А позировать – ах, как это можно!.. Фу, какое гадкое лицемерие! какая подлая, буржуазная мораль!

И Карсинский, грузно поднявшись с места, шумно двинул стулом и отошел в другой угол.

Мне стало стыдно. И я подошла к нему.

– Послушайте…

Он поднял голову.

– Ну?

– Я хочу вам сказать, что вы не должны быть так резки; в данном случае и непривычка играет большую роль.

Он посмотрел уже более смягченным взглядом.

– Хорошо, от непривычки можно избавиться – привычкой… Я вас приглашал к себе в мастерскую, обещал показать бюст Белинского. Приходите, все покажу, и его маску, и письмо его дочери… Придете, а??

Я обещала.

Четверг, 12 декабря.

«Надеюсь, вы не забыли, что второй четверг каждого месяца у мамы собрание феминисток», – читала я сегодня на элегантной раздушенной карточке ярко-синего цвета с золотым обрезом почерк Шолль.

Неловко было не поехать. Я не отказалась тогда, и теперь она могла объяснить мой отказ нежеланием познакомиться, могла заподозрить меня в неискренности, что я на самом деле вовсе не так интересуюсь феминизмом, как говорю.

Ехать пришлось далеко, – за Sacré Coeur. Шолль квартирует в третьем этаже, в одной из бесконечных улиц, которые тянутся от Монмартра как от главной артерии вправо и влево.

Большой салон в стиле Louis XV, весь уставленный мебелью и разными безделушками, с большими окнами, до такой степени увешанными кружевными занавесками, массивными шелковыми драпировками, что они едва-едва пропускали дневной свет. В этом полумраке женщины казались моложе и интереснее.

Их было четверо, когда я вошла в салон, – не считая m-lle Шолль и ее матери: высокая стройная молодая дама, две старухи и одна – того неопределенного возраста, который в Париже может тянуться до старости лет, если нет предательских седых волос.