У журналиста вырвалось живое движение протеста, но он смолчал и продолжал следить за разговором. Дама вспыхнула.

– Вы не имеете права ни называть ее кокоткой, ни считать это позором для феминизма. Что тут позорного? Она получает деньги от богатого человека и тратит их на общую пользу. Это прекрасно и благородно. Другие и этого не делают.

– Я удивляюсь вашей строгости, – произнес, наконец, журналист. Я знаю историю основания этой газеты и Маргариту Дюрамбер. Во время дела Дрейфуса – с целью пропаганды – Ротшильду был нужен орган; феминизм – явление новое, – им и воспользовались. А Маргарита Дюрамбер – женщина очень умная, прекрасно говорит, хорошо пишет; естественно, что газета и была дана ей в руки.

Что она содержанка – это не мешает ей быть передовой женщиной. И потом – разве вы забыли, что во все времена именно такие женщины и были наиболее передовыми. Вспомните Аспазию, Пимону де Ланкло[6]…

– Но в том-то и прогресс, что современному обществу не нужны более ни Аспазии, ни Пимоны де Ланкло, – резко возразила я, возмущенная тем, что воззрения дамы нашли себе защитника в лице такого известного журналиста. – И не стыдно вам так рассуждать?! Кажется, в наше время нравственные понятия должны быть немного… выше времен афинских гетер, да и строй общества уже не тот.

– Так, так, так, – одобрительно кивала мне m-me Шолль.

– Ну, ну, – примиряющим тоном сказал Даркур, – к чему такая строгость? Ведь важен результат, а не его причины. Что же делать, если во Франции богатые женщины все американки и дают деньги на… на что, спрашивается? Вот недавно, в приходе св. Фомы Аквинского, собрали десять тысяч франков на усиление средств миссионеров…

– Я же сказала, – с жаром подхватила дама, – я же сказала, что другие и этого не делают! Поэтому-то и надо ценить великодушие и щедрость Маргариты Дюрамбер.

Я была так возмущена этими «снисходительными» понятиями, что мне захотелось припереть эту даму и Даркура к стене, побить их собственным оружием.

– Ну, хорошо. Допустим. Но как вы согласите факт, о котором сами же рассказывали. Маргарита Дюрамбер устроила приют с целью предохранять молодых девушек от падения, от продажи себя.

– Это опять-таки нас не касается. Хочет она делать добро – пусть делает.

– Да я не об этом. А по-вашему выходит так, что вы допускаете, чтобы женщина, которая сама себя продавала, имеет нравственное право учить бедных женщин добродетели. Так что выходит – продавать себя за дорогую цену – можно, а за дешевую – нет, безнравственно? – с насмешкой сказала я.

– Браво, браво! – аплодировали мать и дочь Шолль. Журналист одобрительно усмехнулся.