Глава одиннадцатая. «Ведьмизмы и прочее колдовство»

«Небеса обетованные». «Предсказание». «Привет, дуралеи!»

Фиаско с «Чонкиным», вероятно, так расстроило Рязанова, что снимать какой-либо веселый фильм ему расхотелось. Следующей постановкой Эльдара Александровича стали «Небеса обетованные», к которым так и хочется присовокупить определение «печально знаменитые».

Формально режиссер вроде бы вернулся к своему коронному жанру трагикомедии; на деле же «Небеса…» знаменовали собой куда более отчетливые перемены в рязановской эстетике, чем абсолютно некомедийные «Жестокий романс» и «Дорогая Елена Сергеевна». Большинство поклонников советских фильмов Рязанова сходятся на том, что ему вовсе не стоило снимать «Небеса обетованные». Хотя картина нравится многим, основную часть ее почитателей составляют как раз те, кому прежние рязановские картины казались излишне сентиментальными и утешительными. А тут-де Эльдар рубанул наконец правду-матку!

Что ж, если под правдой понимать натурализм и антисоветскую риторику, то более «правдивого» фильма Рязанов не снимал ни до, ни после «Небес…». С другой стороны, картина сделана абсолютно в духе своего времени, во многом даже конъюнктурна (недаром ее ждал подлинный триумф на церемонии вручения премии «Ника» в 1992 году). Как и 90 процентов перестроечного кино, «Небеса обетованные» оставляют скорее гнетущее впечатление. И хотя в картине немало юмора, над зрителем ощутимо довлеет негатив — и фантастический хеппи-энд не спасает положения.

Интересно задаться вопросом: захотел бы Рязанов снять кино про бомжей, не попадись ему в руки чужой сценарий на соответствующую тему? Думается, нет: как именно прочтение пьесы Разумовской зародило в режиссере желание снять нетипичнейший для себя фильм о подростковой жестокости, так и к намерению снять современное «На дне» подтолкнуло ознакомление с конкретным киносценарием — кстати, тоже написанным женщиной.

«Генриетта Альтман работала фотографом в Выборге в одном из фотоателье, — писал Рязанов о своем новом соавторе, принадлежащем к прекрасному полу. — До этого она училась на Высших режиссерских и сценарных курсах, осваивала профессию сочинителя киносценариев. Сочиненный ею сценарий, честно говоря, уже не помню, как он тогда назывался, оказался в руках Людмилы Шмугляковой, замечательного редактора киностудии „Мосфильм“. Ей показалось, что молодая сценаристка весьма даровита и что в ее сочинении заложена некая возможность того, чтобы стать полноценным сценарием. Людмила Филипповна, мой давний друг, показала рукопись мне. Прочитав ее, я понял, что авторша хорошо знакома с жизнью дна, владеет разговорной речью бомжей и нищих, весьма наблюдательна, что ей присущ жесткий взгляд на жизнь. Но в драматургии — а именно в построении сюжета и создании человеческих характеров — она довольно-таки слаба. <…> Генриетта была молодой женщиной лет эдак около 35. Ею двигало желание доделать свое сочинение, довести его до кондиции, чтобы по нему можно было поставить фильм. Мы дружно взялись за работу — сочиняли эпизоды, придумывали характеры персонажей. То она приезжала в Москву, то я ездил в Ленинград. Мы сделали три новых варианта сценария, прежде чем я сказал: