— Стоп! Киноповесть готова!»
Основным местом действия сценария-повести был поселок с нарочито символическим названием «Закат коммунизма». «До того как стать обитаемым, поселок был паровозным и вагонным кладбищем. Но когда в нем поселились люди, он превратился в обычный поселок, не уступающий грязью и убогостью многим другим. К вагонам всех времен и народов прилепились деревянные будки, кузова троллейбусов, металлические контейнеры, кабины грузовиков, загадочные сооружения, приспособленные под жилье. Из труб буржуек шел дым. Сушилось белье. Копошились люди, бегали с лаем собаки. У костра сидела веселая компания. В центре поселка вместо памятника стоял старый паровоз…»
Основной сюжет «Небес обетованных» сам по себе условен и даже нелеп: авторы словно специально подчеркивают, что им важно показать набор реалистически-натуралистических сценок из жизни обитателей поселка, а на что эти сценки нанизаны, не так уж важно. Столкновение низменного бытовизма с фантастическим фарсом производит отталкивающее впечатление — может, именно за счет топорности, с какой эта контаминация произведена. Повесть (и фильм) начинается с того, что хромой вожак бомжей — отсидевший экс-коммунист Митя по прозвищу Президент — будит среди ночи весь поселок (несколько десятков человек) и сообщает им радостное известие: только что-де прилетали инопланетяне и обещали всех нас забрать в небеса обетованные. Сигналом к их повторному визиту будет выпадение голубого снега.
В конце такой снег, ясно, выпадет — и бомжи улетят в счастливое инобытие: тот самый старый паровоз, что покоится в центре поселка, взмоет в небеса сразу после того, как поселок сровняют с землей танки, присланные сюда властями для освобождения территории под постройку совместного предприятия с американцами — фабрики по производству презервативов.
В общем, типичное использование известного с античных пор приема «бог из машины», хотя какого-либо иного способа закончить фильм на оптимистической ноте, пожалуй, действительно нельзя было измыслить. А без подобной ноты картина размазывала бы зрителя по стенке еще успешнее, чем «Дорогая Елена Сергеевна»; только тут и катарсису (еще один античный термин) неоткуда было бы взяться. В общем, с точки зрения успешного решения поставленной перед собой творческой задачи Рязанов все сделал максимально правильно. Другой вопрос: так ли уж необходимо было загонять себя в рамки именно такой задачи? Грубо говоря, стоила ли овчинка выделки?
Во всяком случае, Эльдар Александрович ни о чем, связанном с этой постановкой, не жалел — время и общественные настроения более чем благоволили появлению такой картины. Хотя в самых близких к Рязанову кругах «Небесами обетованными» многие были озадачены. Так, Василий Катанян записал в дневнике 30 марта 1991 года: