Висели и другие плакаты. Бросалось в глаза обращение:

«Смотрите! Вот лжеученый, реакционный вейсманист-морганист!» Лжеученым был маленький уродливый человечек еврейской национальности. Он рассматривал в лупу не менее уродливую и, казалось, кусачую мушку-дрозофилу. Кто-то из студентов подрисовал лжеученому усики, как у Гитлера.

Хватало и лозунгов:

«Наука служит народу!»

«Мы не можем ждать милостей от природы. Взять их у нее — наша задача!»

Время шло. Феликс Ерш укоренился и кружке и на кафедре. Пора было оглянуться на пройденный путь и оценить положение. Для этого Филя уединился в своем закутке и начал играть сам с собою в шахматы. Шел 1953 год. Был солнечный апрельский день. Золотые лучи пробивались сквозь крошечное окно в невзрачное помещение.

Торжествовала весна. Игра шла по особым правилам. Ерш искал пути, по которым его серая пешка могла пройти на восьмую горизонталь и попасть в ферзи. Призом служила рекомендация в аспирантуру. Филя не далеко ушел от стартовой позиции. Несколько студентов, прослывшие способными и талантливыми, обогнали его. Их пешки маячили далеко впереди. Обошел Ерша и надутый сынок писателя Хилого, и аппетитная племянница декана Усищева, хотя они не были способными и талантливыми. Позади них кряхтели сын инструктора ЦК и сомнительная девица с твердой рекомендацией. На последующем пути перед способными и талантливыми стояли кони и слоны деканата.

Еще более грозными были ладьи и ферзи. В них угадывались силы комсомола и мощь партии. Дальше всех продвинулся Леша Соловьев. Его белая как снег пешка стояла на седьмой горизонтали. Пешку вознесли туда три статьи в журналах и триумф на всесоюзном конкурсе научных работ студентов-медиков. Но поле перед нахалкой занимал черный ферзь парткома. Положение пешки было зыбким. Она находилась под боем. Стоило всесильной фигуре сделать один незаметный ход, и дерзкая пешка забиралась. Перед пешкой Феликса простиралась вскрытая горизонталь, но никто не хотел придать движение бездарной фигурке. Ерш не числился в способных и талантливых. Его дядя не был деканом, а покойный отец писателем. В родстве с инструктором ЦК он не состоял, а твердая рекомендация и вовсе отсутствовала. Даже королева-Стрекоза расположилась на дальнем поле и отгородилась от Феликса офицерами. Изменять свою позицию благодетельница не думала. Игрок долго смотрел на доску. Выигрышный ход был только один — крепче ухватиться за коммунистическую партию.

В этот апрельский день Василий Иголкин еще находился на Медном Руднике. Он готовился к освобождению из лагеря.