В монотонной речи есть что-то машинное. Когда язык тонален, слова выражают разное значение от нот. В английском языке тон ничего не значит, но, например, в китайском от тональности напрямую зависит значение слов. В зависимости от тона «ма» может значить «мать», «травка», «лошадь» или «укор». Китайцы очень ловко передают значение тональностью, но идеальный слух – это большая редкость: это как жить с камертоном в мозге. У всего есть голос и нота: автомобильный гудок – это фа, колокольчики – где-то между ре-бемоль и си. Идеальный слух примерно у одного человека из десяти тысяч. У Моцарта, Баха и Бетховена был идеальный слух.

Я всю жизнь слушаю певцов и понимаю, какие могут очень хорошо петь и до сих пор не научились. Дело совсем не в идеальном слухе и уроках музыки. Тысячи людей хорошо поют с натренированными связками. Редкость найти тех, у кого есть характер в голосе. Странные голоса с характером – вот мое определение отличного голоса. После моего первого альбома люди говорили:

– Стивен, я знаю, что там поешь ты, но почему ты звучишь совсем иначе?

– Ну, – отвечал я им, – мне не нравился мой ангельский голос, поэтому я пародировал стиль гетто.

И потом я понял, что его надо охуеть как выворачивать. Как легенды вроде Дженис: «Эй, Гас-поадь, не хочешь купить мне-а “Мерррседеес-Бенз”?» Такой ржавый, суровый голос из ночного бара. Она гениально выворачивает песни. У нее скрипучий, хриплый голос, и она с ним родилась. Таких связок, как у нее, нет больше ни у одного певца. Она не была идеальной американкой. Она тощая с пиздец какими длинными и густыми волосами, какой-то Роберт Крамб в письме. Вы видели Ангел Фуд МакСпейд? Так вот Дженис – ее херов белый двойник.

Такая вот Дженис! Уж я-то знаю! Я был знаком с людьми, которые могли делать вибрато: «Я-а-а-а-а мечта-а-а-аю о-о-о-о невозмо-о-о-о-ожном». Они этому научились. Тратили тысячи долларов, чтобы выводить это ебаное вибрато, которое не подходит ни одной песне. Очень мало людей умеют ломать голос. Роберт Плант делал что-то подобное под конец песни, но он просто так чувствовал. Если вы пойдете на Бродвей, там народ выходит на сцену, и они такие: «Хмммм-хмммм-м-м-м-м-м-м-м-М – М-М – М-М – М-М – М-М – М-НННН-ННН-ННН-НННННННН!» И голова откидывается назад. Все это выученная, выверенная штука; она мертвая, как гвоздь на двери, и протухшая, как выброшенный на берег кит.