Звук – это прикосновение на расстоянии; он касается твоего мозга.

Звук – это прикосновение на расстоянии; он касается твоего мозга.

…«а-га» – это такой же веселый клич с широченной улыбкой, как и припев She Loves You.

У Aerosmith столько оттенков: Game On, Shank After Rollin’, Seasons of Wither, Nine Lives, Taste of India, Ain’t That a Bitch. Мы смешиваем простой дельта-блюз, буги-вуги, гимны, мандолины, барабанную калипсо, воющие сирены, кошачьи вопли, сентиментальные баллады, металл, мычание китов-убийц, каверы на The Beatles и The Shangri-Las. То, что мы делаем, нельзя как-то обозначить, потому что у нас разная музыка, в отличие от Metallica, у которых все в одном жанре. Вы когда-нибудь слышали медленную песню Metallica? Под которую можно было бы потанцевать на выпускном? Если вы их об этом спросите, они ответят: «А зачем?»

Ты можешь знать все технические тонкости пения, но в итоге это все не важно, потому что публика воспринимает все иначе. Как только ты выучил все нюансы музыки, с этим надо идти в другое место. В эволюции почти всех великих музыкантов наступает такой момент, когда они перестают слышать эту базу. Они воспринимают лишь слова, наброшенные на музыку: «Каждый раз, когда я смотрю в зеркало…» И ты идешь отсюда. Не зная, что ты поешь и какой это аккорд.

У животных мозг отличается от нашего, поэтому их легко впечатлить всякими выходками. Если перед медведем поднять одеяло, он убежит. Вам скажут: «Ложитесь». Ага, чтобы он откусил вам жопу? Нет, надо орать «ааааа!», прыгать туда-сюда, схватить одеяло или большую палку. Потому что животное не знает, что палка – это не ты. Уже давно люди поняли, как раздувать свое эго: «Если я построю здание, то оно будет частью меняяя». Люди знают, что это не ты, но на каком-то уровне это все же ты. Прямо как песня – это мои перышки, мое пестрое оперение.

Март 2001-го, и я был в поисках великой пашмины – по-другому известной как тур по Европе, который почти отменили из-за трехсоткилограммового садового украшения. Я был в Санапи, закрывал дом. У нас была неделя перед тем, как отправиться в Европу и начать тур. Я пытался поднять двухметровое украшение с черными перьями из кованого железа. Земля все еще была мерзлая, и когда я вытаскивал этого ублюдка, то сильно потянул спину. Я даже не мог встать с кровати из-за ослепляющей боли, и в голове крутилась мысль, что, возможно, тур придется отменять. Наше оборудование уже было в дороге к пароходу. Чтобы встать с кровати, мне приходилось перекатываться на бок, опираться на четвереньки и только потом медленно вставать. Это самая ужасная боль на земле – мышцы разрывало. Все заволокло пеленой, а впереди маячило лишь чувство обреченности, пробуждая мой страх быть забытым, сокрушающее предчувствие сам-не-знаю-чего.