— Ну, тем более! Как нам тогда понять-то его: есть он или нет?..

— Да из той же природы. Смотри. Вот этот дом ведь строил кто-то? Не сам же он тут оказался…

— Ну понятно!..

— А теперь возьми хоть одуванчик, — я кидался к одуванчику, срывал и волок его к Сашке, сидящему на ступеньках моего порога, — смотри, он ведь живой. Люди ведь не могут создать своими руками ничего живого. А ещё, если этот одуванчик и все его мелкие части в микроскоп рассмотреть, окажется, что он устроен намного-намного сложнее, чем этот дом наш дурацкий. Вот и выходит: если дом строили, и сам он ниоткуда не мог возникнуть, то с чего мы взяли, что гораздо более сложные объекты сами собой на свете явились?!

Я смотрел на Сашку и понимал, что моё сравнение дома с одуванчиком в его простонародных глазах идёт совсем не в пользу одуванчика: наверное, дом ему казался сложнее устроенным, потому что он редко думал о микроскопах, а дом был больше. Я поспешил исправить аналогию:

— Ну, или те же планеты, звёзды, вселенная: ведь всё же там очень сложно отрегулировано и движется всё, как часы. А Вселенную-то точно не человек же строил… Кто тогда?

Сашка вздыхал.

— Ой, не знаю, Петрович, выстроил ты тут систему какую-то сам для себя, и теперь у тебя — Бог. А по мне-так проще всё: и одуванчик сам по себе вылез, и планеты сами там как-то вращаются, и сами мы тоже сами по себе.

(«Да система-то моя не такая уж и сложная, а только думаю я: всё упирается в твоё нежелание, к примеру, от пьянки отказываться, если вдруг Бог от тебя этого потребует. Не хватало ещё ради того, что глазами не видно, на какие-то там жертвы идти».)

Другие водители были не такие задорные и предпочитали не спорить. Они кивали, как бы соглашаясь с моими доводами, но, в конце концов, эти все их кивки останавливались в какой-то меланхоличной точке, и за пределы этой точки не могли проникнуть ни разум мой, ни язык, ни эмоции; да и сами они, водители, складывалось впечатление, толком не знали, что́ там, «за пределами», в их потаённом самосознании.