— Знаю, знаю, — посмеялась мама.

Мы отправились к Андрею Субботину. Он был крупный, лет тридцати, с задумчивым, необычным, выразительным лицом. Черты лица были, пожалуй, излишне грубыми, глаза слегка расходились. В нём тоже чувствовалось нечто основательное, но, в целом, мне показалось, он был как-то и закрыт. Нашу историю он выслушал безэмоционально, но очень серьёзно; ко мне отнёсся без всякого панибратства, нейтрально. Голос его был густой, негромкий, внушительно-деловой, интонации — серьёзные и раздельные. Он просто дал краткую информацию. Воскресенье, гостиница «Уют», 9:30.

Мы отправились на вторую часть большого собрания.

Когда собрание закончилось, и мы вышли на улицу, оказалось — вдруг выпал майский снег. Он лежал густым слоем на уже-было позеленевших кустах. Что-то в этом было необычное, чудесное. Воздух дышал свежестью. Я чувствовал себя входящим в новую волнующую, прекрасную жизнь. Мне было счастливо. Папа с мамой, чувствовалось, тоже были счастливы; рады за меня, рады объединиться со мной в истине.

По дороге домой мы зашли в «Колос», маленький магазин в наших дворах и взяли там бутылку «Укромского сувенира» — в то время он был дёшев и вкусен. Я знал, что после конгресса родители обычно приглашали к себе на ужин компанию единоверцев, но в этот день они не пригласили никого. Мы сели за стол втроём. Нам было очень хорошо вместе. Мы смеялись, пили «Сувенир», закусывали каким-то быстрым маминым салатом. Именно в этот момент я вдруг почувствовал, что они стали мне не просто родителями. Теперь они — мои друзья и единоверцы, мои духовные брат и сестра. Не помню, о чём мы говорили. Конечно, и на библейские темы, и на темы христианского собрания, но и о чём-то простом, незатейливом; цитировали любимые фильмы. Я видел, как им хорошо. И видел, что эта радость их не сиюминутна, а основательна, долговечна и нетленна.

Глава 7. Алина.

«И будут двое одна плоть» (Бытие 1:24, Синодальный перевод).

Здесь я подошёл к самому тяжкому моменту моего повествования. Алина. Мне до сих пор трудно самому для себя формулировать всё это. Ибо перед Богом я всегда могу быть честен, и я знаю, что вина моя значительная, но я до сих пор не уверен, насколько далеко она простирается, сделала ли всё возможное Алина, и вовлечены ли в нашу общую вину те, кто вовремя не дали мне внятного совета. В те дни, пребывая в эйфории, я не имел, пожалуй, в голове осязаемого представления, что две мои любви должны неминуемо столкнуться, и что, по сути, единственная значимая и животрепещущая проблема на настоящий момент в том, какой путь (формулу, стратегию, образ действий, настроенность силы и ума, политику) мне избрать, чтобы столкновение это было максимально мягким, и то, что выходило из этого, впоследствии могло выжить, адаптироваться и возродиться.