Вместе с тем, по Джеймсу, утверждает Бергсон, истина вовсе не является произвольной и зависящей от каждого из нас; дело в том, что существуют истины различного рода, и среди них есть те, направление которых отмечено самой реальностью, соответствует ее течению. Это истины чувства, наиболее глубоко укорененные в реальности; истины, которые до того, как стать мыслимыми, были прочувствованы, прожиты. Хотя в концепции Джеймса, замечает Бергсон, значение человеческого разума действительно приуменьшается, зато существенно возрастает значение человека как такового, взятого в целом, в единстве интеллекта, чувственности и воли. Возвращаясь к этим темам в одном из поздних писем, Бергсон писал, что в последние годы жизни Джеймс предпочитал представлять свою философию «в двух различных аспектах: как плюрализм и прагматизм. За этими двумя “измами” был еще и третий, который я назвал бы “психологизмом”, или “спиритуализмом", в принятом во Франции значении этого слова. Последний термин все объясняет. Существуя в глубине самого себя, в контакте с Источником духовных энергий или с чем-то эманировавшим из него, он чувствовал себя как дома в мире духа…»[389] Мы не будем пытаться как-то подтвердить или оспорить интерпретацию Бергсона, заметим только, что некоторые места из «Многообразия религиозного опыта» – работы Джеймса, которая была особенно важна для Бергсона и к которой мы вскоре обратимся, вполне с ней согласуются. Нам интересна здесь, как и в других аналогичных случаях, собственная оценка Бергсона, и именно она объясняет тот факт, что прагматист Джеймс и метафизик Бергсон так хорошо находили общий язык.

10 апреля 1911 г. в Болонье состоялся очередной философский конгресс, где Бергсон выступил с речью «Философская интуиция». Речь эта вызвала большой интерес у участников конгресса, много обсуждалась и была вскоре переведена на другие языки[390]. С конгрессом связано одно любопытное свидетельство. Бергсон познакомился здесь с итальянским неогегельянцем Бенедетто Кроче. Завязалась беседа, во время которой Кроче сопоставил ряд идей Бергсона и Гегеля (в частности, это касалось критики научных понятий и абстрактного интеллекта). Вот рассказ самого Кроче о реакции Бергсона на его сравнение: «“Это меня удивляет, – ответил он, – ведь Гегель был интеллектуалист”. – “Нет, он был полной его противоположностью. Почитайте Феноменологию; он предстанет перед вами почти что как поэт, драматург и романист”. И честный Бергсон, который, как человек выдающийся, не боялся признать границы своих познаний, ответил мне: “Скажу вам откровенно: я никогда не читал Гегеля. Однако, конечно, придется решиться на это”»[391]. Кроче в душе засомневался в том, что данное намерение будет реализовано: какой в этом смысл, если философ уже твердо стоит на своих позициях и не собирается их менять? Разумеется, он был поражен словами Бергсона. Быть философом и не читать Гегеля – такое у него просто не укладывалось в голове. Впрочем, этот пробел вполне объясним. Бергсон, конечно, знал в целом концепцию Гегеля, но из «вторых рук», в изложении. Он почти не ссылается на Гегеля в основных работах, но порой обращается к нему в лекциях. Гегель был для него представителем той традиции, против которой он сам когда-то восстал, и общих знаний о нем Бергсону было достаточно. Мы отмечали выше, что и с современной ему философией он был не особенно хорошо знаком. Так, он поздно прочел Ницше[392], мало читал Гуссерля[393], некоторые философские направления были ему известны только понаслышке. Распорядок жизни и избранные им сферы и метод исследований практически не оставляли ему времени для знакомства с тем, что не имело к нему непосредственного отношения: подготовка все новых курсов лекций, необходимость углубленного анализа огромной научной литературы лишали его возможности двигаться вширь в самой философии, особенно если к этому не подталкивали интересы текущей работы. Конгрессы позволяли ему хотя бы отчасти восполнять некоторые пробелы, составлять мнение о том, что творится в философском мире.