Однако позиция Бергсона, вернувшего науке права на познание объективной реальности, отнятые у нее Кантом, но при этом резко сузившего сферу ее компетенции, конечно, не могла устроить позитивистски настроенных критиков, да и не только их. В небольших материалах этого периода Бергсон, подчеркивая связь своей философии с позитивными науками, по-прежнему сильно разводил две эти области знания, уточняя, что роль философии вовсе не заключается в синтезе результатов научного исследования, в возведении их на более высокий уровень обобщения'[410]. В одном интервью, данном в 1910 г., Бергсон пояснил: «Философия в моем понимании… ближе к искусству, чем к науке. Слишком долго философию рассматривали как науку, занимающую наивысшее место в иерархии наук. Но наука дает лишь неполную, или, скорее, фрагментарную картину реального; она постигает его только при помощи крайне искусственных символов. Искусство и философия сближаются, напротив, в интуиции, составляющей их общую основу. Скажу даже: философия есть род, видами которого являются различные искусства»'[411]'’. Правда, в основных работах Бергсон не формулировал свою точку зрения столь резко, хотя и подчеркивал сходство философии с искусством и считал усвоение эстетического опыта чрезвычайно важным для выработки подлинного философского знания о реальности.

Затрагивались на заседаниях Философского общества и проблемы метода в концепции Бергсона. Так, на состоявшейся 2 июля 1908 г. дискуссии по поводу «Философского словаря» Лаланда, где обсуждались термины «непосредственное» и «непознаваемое», Бергсон, отвечая на вопрос одного из присутствовавших (как можно понять из текста, А. Фуйе), почему следует безоговорочно принимать в качестве истинных данные сознания, подчеркнул, что возврат к непосредственному снимает противоречия между различными концепциями, упраздняя саму проблему, бывшую яблоком раздора. Именно поэтому всякая философия, какова бы она ни была, должна основываться на этих данных. Бергсон уточнил: когда говорят о свободе воли, утверждая ее или отрицая, – исходят из непосредственного чувства, которое о ней имеют; когда размышляют о движении, исходят из непосредственного сознания подвижности и т. п. «Эта сила непосредственного, т. е. ее способность разрешать противоречия, упраздняя проблему, – на мой взгляд, высший признак, по которому распознается истинная интуиция непосредственного»'[412]. Отвечая на следующий вопрос – о том, как непосредственно данное может быть объективным, Бергсон оспорил мнение о том, что такое данное непременно является чем-то субъективным и индивидуальным. Ведь в «Материи и памяти» он показал, что объективность материальной вещи имманентна нашему восприятию ее, при том условии, что это восприятие берется в чистом состоянии и в непосредственной форме. А в «Творческой эволюции» «установлено, что непосредственная интуиция так же хорошо схватывает сущность жизни, как и сущность материи». Далее, когда речь зашла о проблеме непознаваемого, а в связи с этим о бергсоновской трактовке абсолютного, Бергсон пояснил, что познание, схватывающее свой объект изнутри, является абсолютным, поскольку не искажает его природу; присущая такому знанию ограниченность может постоянно преодолеваться. «Чтобы доказать, что познание ограниченное непременно является относительным, нужно было бы установить, что мы, например, искажаем природу “я”, когда отделяем его от Целого. Но одна из задач “Творческой эволюции” – доказательство того, что Целое, напротив, той же природы, что и “я”, и мы постигаем его путем все более полного и углубленного познания самих себя»[413].