В 1909 г., во время обсуждения на очередном заседании Общества понятия интуиции, Морис Блондель (чья концепция католического модернизма носит следы влияния Бергсона) напомнил, что Декарт в 4-м правиле метода предписал особые упражнения для мышления, с помощью которых то, что было вначале дискурсивным и последовательным, могло затем схватываться сразу, непосредственно, интуитивно. Декарт имел в виду мышление научное, «количественное». Но ведь и в сфере качества, заметил Блондель, интуиция связана с компетенцией познающего и, стало быть, не исключает дискурсивного и аналитического мышления. Бергсон согласился с этим утверждением. Еще во «Введении в метафизику» он писал о необходимости предварительной тщательной работы, которая является предпосылкой интуитивных прозрений в науке. Отвечая Блонделю, он вновь подчеркнул, что к интуиции нужно готовиться с помощью долгого и обдуманного анализа, знакомиться со всеми материалами, имеющими отношение к предмету исследования. В особенности это необходимо, когда речь идет о столь сложных реальностях, как жизнь, инстинкт, эволюция. В этом смысле «научное и точное знание фактов есть предварительное условие метафизической интуиции»[414]. Снова, как видим, интуиция описывается как феномен, в котором нет ничего сверхъестественного или сверхрационального. В этом Бергсон вполне солидарен с Декартом, хотя и трактует мышление и интуицию по-иному. В своих работах он соотносил философскую интуицию с эстетической, представлял художественное творчество как сферу свободы, а художника – как проводника в царство подлинной реальности, что сближает его воззрения с идеями романтиков и Шеллинга[415], однако его концепция интуиции, не исключающая и моментов, идущих от реальной научной практики, уже в этот период выходит, на наш взгляд, за рамки эстетизма[416].

Бергсон подвергался постоянной критике со стороны профессоров Сорбонны, недовольных его нетрадиционной и шедшей вразрез с позитивизмом трактовкой философских проблем; ему ставили в упрек и то, что студенты, увлеченные его концепцией, утрачивали интерес к изучению естественных наук[417]. Этим выступлениям способствовали следующие обстоятельства. В 1910 г. развернулась, по инициативе студентов, полемика в прессе по поводу системы образования и преподавания в Сорбонне. Студенты, явно вдохновленные идеями Бергсона, выступали против засилья позитивизма в университете. Отпор со стороны профессорского состава постепенно привел к вовлечению в орбиту критических разборов и философии Бергсона. Полемика нарастала, и вскоре, как пишет Р. Арбур, на лекциях, разного рода заседаниях, на защитах диссертаций «не упускали случая задеть “ретроградный спиритуализм”[418]. Одним из основных противников Бергсона был Феликс Ле Дантек, биолог и философ-позитивист, профессор общей эмбриологии Сорбонны. Во многих отношениях его взгляды были диаметрально противоположны бергсоновским: он был сторонником ламарковского эволюционизма, защищал идеи жесткого детерминизма, доказывая, что между живой и неживой природой нет никакого различия, а сознание представляет собой лишь эпифеномен. Философские системы Ле Дантек сравнивал с произведениями искусства, которые создаются их авторами на основе индивидуальных вкусов и предпочтений, а потому не имеют никакой собственно научной ценности (это мнение, кстати, чем-то сходно с приведенным выше суждением Бергсона, но имеет противоположную направленность: ведь для Бергсона научная ценность вовсе не есть высшая ценность, как для Ле Дантека, а философию и искусство он сопоставлял на совсем иных основаниях). В 1912 г. в работе «Против метафизики» Ле Дантек писал, что сочинения Бергсона не более полезны для научного исследования мира, чем произведения Фидия или Бетховена[419].