Все упомянутые выше дискуссии не выходили, однако, за рамки научной полемики, оправданной и часто необходимой при обосновании философом своих взглядов. Хуже было, когда Бергсону приходилось сталкиваться с особого рода «критикой», представлявшей собой, по существу, тенденциозные нападки.

К 1911–1914 гг. накал страстей, бушевавших вокруг Бергсона, нарастая, постепенно достиг высшей точки. В 1911 г. движение Action franfaise устроило травлю философа, одним из мотивов которой был антисемитизм[420]. В печатном органе этого движения, газете с тем же названием, регулярно публиковались статьи, где высмеивались идеи Бергсона, его стиль. Атаки усилились в 1914 г., в связи с избранием Бергсона во Французскую академию: как раз накануне голосования в Академии Шарль Моррас опубликовал в «Action frangaise» разгромную статью, направленную против его кандидатуры. Правда, авторитет философа, в том числе международный, был к тому времени уже слишком высок, чтобы такие нападки имели успех. Бергсон прекрасно понимал истинную подоплеку многих критических выступлений, видел, что взгляды Ш. Морраса привлекали студентов, в том числе и тех из них, кто прежде считал себя бергсонианцем[421]. Внешне, по свидетельству близких ему людей, он не выказывал возмущения и обиды, стараясь относиться к этому по-философски, однако легко себе представить, как он, человек ранимый, воспринимал подобного рода выступления.

Наконец, постоянным оппонентом Бергсона был Жюльен Бенда, писатель и философ-интеллектуалист, приверженный духу и букве картезианского учения и с порога отвергавший все, что противоречило его представлениям о «ясных и отчетливых идеях». В 1912–1914 гг. он опубликовал три книги, где в резко критическом духе рассматривалась бергсоновская концепция. Он обвинял Бергсона в отвержении интеллекта во всех его формах, в пренебрежении к науке, сопровождаемом стремлением выдать свою философию за научную, в насаждении «романтического стиля» философствования. Р. Арбур верно замечает, что порой Бенда действительно улавливал слабые или недостаточно проработанные стороны бергсоновской концепции, но позиция его была столь тенденциозна, а суждения столь необоснованно-саркастичны, что его полемику никак нельзя было назвать научной[422]. Книги Бенда также повлекли за собой долгую дискуссию в печати, в которой приняли участие и сторонники, и противники Бергсона. Дискуссия носила более общий характер, чем прежде, поскольку затрагивала проблемы символизма, роли разума в современной культуре и пр. Она продолжалась и после войны. Но Бергсон в ней практически не участвовал; он вообще довольно редко вступал в дискуссии, предпочитая обосновывать свои идеи непосредственно в книгах, а не в сопутствовавшей им полемике. Порой он высказывал мнение, что споры по метафизическим и теоретическим вопросам, по сути, бессмысленны, в отличие от диспутов по практическим и этическим проблемам. Его удивляло то, что его концепция, которую он строил с опорой на конкретные факты, относящиеся к сфере психологии, психофизиологии и теории эволюции, вдруг приобрела глобальное значение и применяется как аргумент в дискуссиях по поводу религиозных, этических и эстетических проблем, о которых он никогда в определенной форме не высказывался. Его собственные литературные вкусы, как объяснял Бергсон в одной из бесед, были скорее близки к классицизму – он с удовольствием перечитывал Расина и Корнеля, довольно плохо ориентировался в литературных течениях его времени (хотя высоко ставил, например, П. Клоделя), а потому ему казалось каким-то недоразумением использование его идей в развернувшейся в печати полемике по вопросам символизма. Но это представление Бергсона (если считать его слова вполне искренними) было, конечно, иллюзией: его концепция с самого начала была достаточно широкой, выходила за пределы чисто психологических проблем, а в «Творческой эволюции» приобрела оформленное общефилософское значение, допускавшее, как и всякое учение такого рода, различные толкования и параллели.