В другую эпоху Беркли, утверждает Бергсон, сформулировал бы иные положения, но движение его мысли осталось бы прежним, а потому эти положения были бы столь же тесно связаны между собой, находились бы в тех же отношениях, «подобно новым словам новой фразы, между которыми проскальзывает прежний смысл; и это была бы та же самая философия» (с. 212). Дальше он поясняет это суждение: «…дело в том, что над словом и фразой существует нечто гораздо более простое, чем фраза и слово: это – смысл, который является, скорее, не мыслимой вещью, а движением мысли, и даже не столько движением, сколько направлением… Движение, отличающее любой акт мысли, вынуждает эту мысль в процессе возрастающего дробления последовательно охватывать все новые сферы духа, вплоть до речи… Такова и операция, посредством которой конституируется философия. Философ не исходит из предшествующих идей; самое большее, можно сказать, что он к ним приходит. И когда он приходит, идея, вовлеченная таким образом в движение его духа, одушевляясь новой жизнью, подобно слову, смысл которого зависит от целой фразы, становится иной, чем она была до этого круговорота» (с. 213).

Но такое понимание философии полностью противоречит, на взгляд Бергсона, утверждению, что философия есть синтез результатов частных наук. Подобная трактовка роли философии была бы оскорбительной для науки, поскольку она предполагает, что философ способен, в силу одних только свойств философского духа, продвинуться дальше ученого в том же направлении. Но что оправдывает такую претензию? «Я первым признаю, что некоторые ученые больше, чем другие, способны к развитию и обобщению своих результатов, более склонны возвращаться назад и критиковать собственные методы; что в этом особом смысле слова их и называют философами; что такой философией может и должна обладать каждая наука. Но эта философия относится еще к сфере науки, и тот, кто занимается ею, – ученый, а не философ» (с. 214). Напомним, что в «Творческой эволюции» Бергсон критиковал ту «естественную метафизику человеческого ума», которая, будучи взята на вооружение наукой, искажает научные представления, мешает доступу науки к реальности, с которой она могла бы продуктивно работать. Этой метафизике он фактически противопоставляет здесь подлинную философию науки, укорененную в сфере самой науки и выражающую собой поистине научный, критический дух. Но это не есть еще философия как таковая, поскольку философия, в отличие от науки, действует не в сфере внешнего опыта, где факты развертываются в пространстве в форме раздельной множественности, а в области внутреннего опыта, и именно там, в его глубинах, она может почерпнуть импульс, который станет для нее истоком и критерием достоверности. Философ чувствует себя непоколебимо убежденным в определенных вещах, и эту убежденность дает ему интуиция. Философия, которая видит свою цель не в том, чтобы повиноваться природе или властвовать над ней, а в том, чтобы проникать в нее путем симпатии, философия как дух простоты, стремящаяся выйти за рамки школ и приблизиться к жизни, постигающая в интуиции реальную длительность, даст подлинное знание и тем самым принесет пользу не только умозрению, но и повседневной жизни человека, которая будет «согрета и освещена» этим знанием. Ведь тот мир, который обычно открывают нам чувства и сознание, «есть лишь тень его самого; и он холоден как смерть». Но если мы будем видеть вещи sub specie durationis, то все совершенно изменится, «дремлющее пробудится, мертвое возродится в нашем ожившем восприятии» (с. 218).