Бергсон, как видим, верен себе: всю жизнь он воевал против механицизма – будь то в понимании сознания, жизни или, как здесь, истории идей. На первый взгляд, здесь его пафос даже граничит с аисторизмом, чего нельзя было бы ожидать от философа, для которого реальное время, изменение, развитие были непреложными основами мировидения. Но на самом деле он не отрицает исторического характера философского процесса, не смотрит на него, как могло бы показаться, «под углом зрения вечности»: он выступает против понимания философского учения только как «момента эволюции», против механического выведения идей философа из предшествующих концепций, из «духа времени» и т. п. Каждая концепция уникальна, этим и интересна, поскольку в философии, как и в иных областях культуры, важнее всего новизна, изобретение, открытие: именно в них выражается длительность, творческая суть человеческого бытия.

Здесь, правда, возникает одна проблема, на которую в свое время обратил внимание известный французский историк философии Марсиал Геру. Концепция, изложенная Бергсоном в «Философской интуиции», не очень согласуется с предлагавшимися им прежде (да и впоследствии) трактовками историко-философского процесса. Характерный пример – 4-я глава «Творческой эволюции», где в кратком историко-философском экскурсе вполне ясно показано, чем неприемлемы предшествующие философские учения и как концепция самого Бергсона выступает в виде истинного учения, позволяющего решить проблемы, остававшиеся неразрешенными прежде. В этом смысле Бергсон, не стремившийся построить, в отличие от Гегеля, завершенную систему, венчающую собой человеческое знание, все же рассматривает свою теорию как ту, что задает истинное направление, и здесь он сходен с Гегелем. Но тогда, по выражению Геру, прежние историко-философские дискуссии предстают у Бергсона «как результат фундаментального непонимания, которому кладет конец его собственная философия»[469]. Однако такое представление противоречит посылке «Философской интуиции» о том, что в каждой интуиции содержится частица истины, и в этом плане разные концепции вполне равноправны. Следовательно, Бергсон фактически представил две сильно отличающиеся друг от друга трактовки истории философии: согласно одной из них, философские учения, «жестко детерминированные наукой их времени, развиваясь вместе с ней, существенным образом зависят от идей и проблем их эпохи, извлекая из них весь свой смысл»[470] и являются чисто относительными. Согласно другой, все эти концепции выступают как результаты интуитивного схватывания истины и, значит, несут в себе нечто абсолютное. В таком случае, полагает Геру, если первая трактовка предстает как общее отвержение предшествующих учений, то вторая – как их общее подтверждение (р. 28). На наш взгляд, критика Геру справедлива, но отчасти – в той мере, в какой Бергсон считал свою концепцию более истинной и плодотворной, чем другие; для философа, впрочем, это естественно. Что же касается «частичных истин», содержащихся в иных учениях, то он всегда признавал определенную правоту и за Плотином, и за Платоном, и за Декартом, Лейбницем, Кантом и многими другими мыслителями.