Проблема, сформулированная Риккертом, постепенно приобретала для Бергсона все большую значимость. Становилось все яснее, что от его философии ждут не просто призыва к действию, но и указания направлений деятельности. В 1917 г. один японский философ написал ему открытое письмо, в котором, выражая восхищение его идеями, добавлял, однако, что японская молодежь хотела бы найти в бергсоновском учении определенные принципы поведения. Она спрашивает учителя: «Каков смысл жизни? Каковы всеобщие принципы деятельности?»[528] К ответу на этот вопрос Бергсон в то время еще не был готов. Ему понадобилось еще 15 лет для изложения концепции, определяющей общие основания морали. Но поиски в этом направлении он начал гораздо раньше. Прежняя позиция уже не могла его удовлетворить. Необходимо было расширить контекст исследования, вступить в новую область.

Ответ на вопрос о том, какую именно мораль считать истинной, какие этические принципы взять на вооружение, Бергсон стал искать в сфере религии. Ранние его сочинения не свидетельствовали о каком-то интересе к религиозным вопросам. Получив в семье религиозное воспитание, он (по его собственным словам, переданным Гиттоном) не воспринял его глубоко, и детская вера постепенно исчезла. «В отрочестве он, похоже, не интересовался фундаментальными проблемами еврейской и христианской веры, которые ставила критика XIX в. И хотя он читал… выходившие тогда знаменитые книги Ренана, на него не произвели впечатления ни их проблематика, ни изложенные в них подробности»[529]. В литературе приводится лишь один пример внимания Бергсона к этому предмету: преподавая в Клермон-Ферране, он на одной из лекций в 1886 г. связал веру в прогресс и «конечный триумф справедливости» с религией, а также утверждал, что преступно лицемерие в религии, когда человек отправляет культ из-за простого уважения приличий, хотя убедился после долгого размышления, что этот культ не имеет под собой оснований[530]. Такое отношение к религиозному культу Бергсон сохранил и в зрелости: внешнюю сторону религии – обряды, догматы и т. п. – он считал чем-то вторичным и несущественным (в этом он, безусловно, верен духу своей концепции). Основное же в религии, по его мнению, – особое «религиозное чувство», с помощью которого воспринимается, хотя бы отчасти, сам объект этого чувства[531].

В 1906–1908 гг. Бергсон начал изучать книги по истории христианства и в домашнем кругу часто размышлял о преимуществах различных конфессий. По его словам, он испытывал симпатию к католическому модернизму, считая, что модернизм в большей мере, чем протестантизм, может способствовать обновлению религиозной жизни. В современном ему иудаизме Бергсон видел только «чистый культ»[532]. Наибольший интерес вызывали у него христианские мистики – Тереза Авильская, Франциск Ассизский, г-жа Гюйон, Хуан де ла Крус и другие. Интересно, что еще в 1901 г. Бергсон в ответ на упреки в том, что интуиция, за которую он ратует, носит мистический характер, так высказывался о мистицизме: «Если под мистицизмом понимают (как это делают сегодня почти всегда) реакцию против позитивной науки, то доктрина, которую я защищаю, является от начала до конца только протестом против мистицизма… Но если понимать под мистицизмом некий призыв к внутренней и глубокой жизни, тогда всякая философия – мистична»[533]. Эта установка и выразилась в полной мере в последней книге Бергсона.