В свидетельствах христианских мистиков Бергсон увидел, во-первых, возможность обоснования подлинных этических принципов, а во-вторых, уточнения вопроса о происхождении жизненного порыва (в его философской концепции это, впрочем, взаимосвязанные стороны одной проблемы). Выбор христианского мистицизма в качестве опоры при разработке этико-религиозной концепции не случаен. Это связано с общими методологическими установками Бергсона, его стремлением видеть в «непосредственных данных сознания» решающее доказательство философских положений. Теперь предметом его внимания стали непосредственные факты сознания мистиков, воспринявших Бога в состоянии экстаза и давших затем описания таких восприятий. Именно в этих фактах Бергсон обнаружил сферу опыта, позволяющую сформулировать достоверные суждения по тем проблемам, которые он предполагал исследовать. «…Это не просто возможно или вероятно, каким был бы вывод из рассуждения, – напишет об этом Бергсон, – но достоверно в качестве опыта: кто-то видел, кто-то осязал, кто-то знает»[541]. В. Янкелевич так характеризует эту особенность бергсоновского метода: «Идея, из которой следует исходить, – нет ничего выше фактов; существует только то, что воспринято или воспринимаемо, что дано в реальном или возможном опыте. Бергсон первым применяет этот высший позитивизм, когда, чтобы узнать нечто о Боге, консультируется с мистиками, испытавшими его присутствие»[542]. И Янкелевич делает вывод: «Если мистицизм – прежде всего познание чистого факта, можно утверждать, что философия Бергсона есть мистическая философия в экспериментальном смысле слова»[543].

Тогда как определенные, хотя и не отчетливо еще выраженные, моральные интенции можно заметить и в ранних сочинениях Бергсона, внимание к религиозным вопросам было для него, безусловно, новым. Некоторые исследователи видят в изменении философских интересов Бергсона (учитывая при этом и чисто «внешние» факторы) вполне естественный результат его внутреннего развития как личности. Так, по свидетельству Р.-М. Моссе-Бастид, он упоминал в беседах с друзьями о том, что испытал влияние хасидизма (приверженцем этого учения был, напомним, его отец)[544]. Хотя духовное развитие Бергсона пошло по пути, далекому от религии, опубликованная в 1932 г. книга, с точки зрения исследователя его позднего творчества Р. Виолетт, показывает, что подспудная религиозность, все время оттеснявшаяся в подсознание, продолжала жить в душе Бергсона и, наконец, нашла выход. Это предположение отчасти подтверждается словами Бергсона о том, что «моральное и религиозное вдохновение» бессознательно действовало в нем еще в первых работах, но он понял это, лишь когда писал «Два источника»[545]. Правда, сам Бергсон, разумеется, отдавал себе отчет в том, что суждения о собственных бессознательных состояниях недостоверны, – ведь интроспекция здесь бессильна…