Оценивая происходившие события, стремясь понять их истоки, Бергсон утверждал в речи при вступлении во Французскую академию (1918 г.)[558]: «Вся история Европы с появления Бисмарка [которого немного далее он назовет “гением зла”, воплотившим в себе “прусский дух” и превратившим всю Германию в огромный военный организм] есть развертывание одной огромной фразы, в которой наши солдаты поставят последнюю точку»[559].

А смысл этой фразы, смысл всего хода событий – доведенное до крайнего накала восстание «принципа силы» против «принципа права», олицетворением которых являются соответственно Германия (точнее, Пруссия) и Франция. Возможно, рассуждает Бергсон, старые принципы подавления и господства должны были, прежде чем окончательно исчезнуть с лица земли, быть доведены до своих крайних следствий (в том числе и благодаря развитию науки), – чтобы мир, ужаснувшись, поднялся против сил зла, окончательно сломил или парализовал их и смог осуществить свою мечту о свободе и справедливости. В процессе такой борьбы подлинно цивилизованные народы усвоили бы уроки братства и сообща создали бы основу для нового человечества. «Тогда они наконец обрели бы тело, способное отражать их душу, материальное устройство, соответствующее их моральному идеалу» (р. 473). Это один из примеров использования метафоры души и тела человечества, к которой Бергсон часто прибегал в данный период, наделяя ее новыми и новыми оттенками смысла. В общем виде его рассуждения выглядят так. Человечество добилось значительных успехов, стремясь подчинить науку обиходу и изобретая новейшие механические орудия. Но с каждой новой машиной – искусственным органом, усиливающим и продолжающим естественные органы человека, растет его тело. «И с течением времени стало создаваться впечатление, что для такого огромного тела – душа как будто бы мала…» Что же будет, спрашивает Бергсон, «если механические силы, порабощенные человеческим гением, привьют и ему механичность? Что станется с миром, если эта механичность поработит человечество? Если вместо яркого, богатого и гармонического многообразия, народы явят картину штампованного, ремесленного однообразия? Если личности уподобятся вещам?.. Что будет, если совесть и разум наши подчинятся механическому регламенту? Во что превратится человек, если сила физическая возьмет верх над явлениями моральными? Какие новые формы варварства задушат наши чувствования, наши порывы, стремления, наши идеи и идеалы, – задушат цивилизацию и культуру?..»[560]'

Воплощение этой «механизации духа» Бергсон увидел в милитаризованной Германии. В речи при вступлении во Французскую академию он отмечал, критикуя систему воспитания, принятую в Германии: «Не у нас дрессируют школьника, приучая его к пассивной позиции и механической работе, не у нас студент занят тем, что собирает, более или менее машинально, материалы, которые послужат только… для публикаций учителя». Формулируя вопрос в более общем виде, он утверждал: «Свобода есть творчество, и свободны те нации, которые изобретают… Но необходимо также, чтобы народы-творцы умели применять свои изобретения… и ставить их на службу своему идеалу: иначе они увидят, как эти изобретения, использованные другими, обернутся против них, и материальный прогресс станет инструментом духовного регресса»[561]. Возможность такого регресса Бергсон связывал с победой «режима силы» над «режимом права». Нетрудно увидеть в этих и некоторых иных его высказываниях данного периода отзвук националистических настроений: отсутствие творческих способностей он приписывает здесь, по существу, всей нации, в данном случае немецкой.