В 1919–1920 гг. Бергсон, продолжая объяснять происхождение войн диспропорцией между «душой» и «телом» человечества, увидел возможность духовного обновления в объединении людей доброй воли. В особенно отчетливой форме представление о душе и теле человечества появилось в речи 1928 г.; там же Бергсон утверждал, что «рост материальных средств, которыми располагает человечество, может представлять опасность, если он не сопровождается соответствующим духовным усилием»[562]. В этих выступлениях нашла развитие отмеченная выше мысль о недостаточности узкого понимания прогресса, сведения его лишь к индустриальному и научно-техническому развитию, без осознания необходимости морального совершенствования человечества.

В эту пору предметом особого интереса стали для Бергсона философские теории исторического процесса, социологические концепции, в частности идеи французской социологической школы, Э. Дюркгейма и Л. Леви-Брюля. Он изучал всеобщую историю, стремясь понять влияние этических доктрин на эволюцию человечества. Не остался вне поля его зрения и марксизм. Правда, в своих работах он практически не упоминает о нем, но в разговоре с Бенруби как-то раз заметил, что признание детерминирующей роли экономических обстоятельств несовместимо с концепцией «Творческой эволюции»[563].

Друзья Бергсона вспоминали, что в 20-е годы он не обсуждал в разговорах с ними некоторые темы – например, темы морали. Это время исследователи часто называют порой «молчания» Бергсона: оно свидетельствовало о глубоких внутренних процессах, происходивших в нем. Как считает, например, Р. Виолетт, в этот период, по мере усиления симпатий Бергсона к христианству, он постепенно преодолевал свою прежнюю ориентацию на идеи неоплатонизма (хотя это преодоление не было окончательным). Интересна в данном плане концовка работы «Возможное и действительное». Размышления об отношении возможного и действительного, отметил здесь Бергсон, – не сугубо теоретический вопрос. Они могут стать подготовкой к благой жизни, поскольку вытекают из переосмысления проблемы времени, а значит – творчества, жизни как таковой и роли в ней человека. Осознав самих себя как подлинных творцов, способных к усилию обновления жизни, люди перестанут быть рабами собственных нужд, рабами обстоятельств, почувствуют себя «хозяевами, связанными с великим Хозяином»[564]. Так тема времени соотносится с проблематикой ситуации человека в мире, его способностей к творчеству, к осмыслению истоков жизни, а значит, и собственных истоков, – и эта проблематика рассматривается уже с этикорелигиозных позиций. На первый план выдвигается способность человека к нравственному усилию, возвышающему его жизнь.