Наконец, повесив трубку, Гарик обращается к китайцу (при этом оба встают и пожимают друг другу руки). «Подкупите сердце вашего клиента теплом!» – вспоминаю я слова из какого-то американского журнала.
– Чем могу вам помочь? – со спокойно-веселым выражением говорит Гарик, как будто это не он до паралитического тика только что говорил по телефону, а если это и был он, так нисколько не устал от предыдущих разговоров.
– Тя-тю-ти, – говорит китаец.
У Гарика собрались в пучок на лбу несколько морщин.
– Аи кии тя-тю-ти, – говорит китаец, еще прилежней улыбаясь, и в сердце своем я чувствую неприятный укол. Он настолько поражает меня, что я невольно отвлекаюсь от своей работы и задумываюсь.
Давно ли с такой же раболепной зависимостью общалась я сама со всем окружающим миром? Да и теперь, спрятавшись от всей ненавистной Америки в Гарикином офисе и в Гарикином доме или автомобиле, избавилась ли я от этого кошмара совсем? Теперь-то я понимаю, почему он так прилежно улыбается всю дорогу. Китаец, как и я, – эмигрант, а эмигрант – это человек второго сорта, неполноценный человек, он должен все время помнить свою неполноценность, оттого и осанка съеженная и выражение лица заискивающее.
Наконец сквозь тя-тю-ти мы с горем пополам смогли понять, что китаец хочет вывеску для своей прачечной.
В это время снова звонит телефон. Гарик просит прощения у китайца и снимает трубку:
– Слушаю вас! Да! «Мы – вывески»! – бодро говорит он.
…И так целый день, без перерыва.
После китайца приходит грек. Он говорит с Гариком по-гречески.
– Простите, не понимаю, – улыбается Гарик.
После того как грек упорно повторяет по-гречески одну и ту же фразу пять раз кряду, мы начинаем различать, что это он вовсе не по-гречески говорит, а по-английски, только звучит так, как если бы он говорил по-гречески. Он хочет вывеску для своего ресторана «Афины».
Когда ушел грек, пришел толстый большой человек с красным лицом, и во рту у него, несмотря на одышку, дымилась сигара. Передвигаясь, как большой полярный медведь, он усаживается важно в кресло и, запрокинув ногу на ногу, медленно выпускает дым.
– Как поживаешь, Джек? – дружески спрашивает его Гарик, сидя по другую сторону стола в своем кресле, как на троне.
Хриплым, утонувшим в слоях жира голосом толстяк, едва ворочая языком, говорит:
– Устал я сегодня.
– Да, – говорит Гарик, – у меня тоже сегодня тяжелый день.
– Мне нужно, – говорит толстый Джек, прерывая свою речь длинной самоуверенной затяжкой, – чтобы ты мне еще пару вывесок сделал.
Голос Джека звучит так, как будто он отдает распоряжения своему подчиненному. Со своей стороны, Гарик отвечает ему, как