‹…› Вспоминаю, как начиналась жизнь. С твердой верой в людей, в Бога! Твердо стоял обеими ногами на земле. Домики в Никольском переулке, церковь Николы Ваганькова, Прохоровская лавка, «гора» – все казалось извечным. Сейчас сама земля – пустяковая пылинка, на которой кипят пустяковые страсти.

26 октября 1945

Я совсем перестал быть самим собою. Нет у меня ни самомнения, ни самоуважения, известны мне мои недостатки, знаю, что я совсем по существу не «эминент»[331] – а потому неловко и противно это низкопоклонство. Чувствую себя раскрашенной куклой и вороной в павлиньих перьях.

‹…›

Эфемерность из головы не выходит. Какой-то плевок божества. Или люди чего-то настоящего еще не поняли?

28 октября 1945

Похороны А. Н. Крылова. Адмиралы, маршал Говоров, лафет, залпы и пушечные выстрелы на могиле, шестьдесят венков. Я в качестве церемониймейстера ‹…›

И страшное чувство отсутствия души. Помню похороны, когда мне было 7–10 лет. Тайна, печаль, непонятное, ладан, ризы, «Со святыми упокой». А сейчас все ясно: Крылов кончился, нет его, никогда больше не будет, и наше бытие – это комбинация «автоматики и механики», объединяемое странностью «я». Два лица, два близнеца, похожие друг на друга до неразличимости, живущие совершенно одинаково, и… разные «я». Даже противоречивые. Значит данное «я», по-видимому, не простое следствие комбинации атомов в определенном сочетании. ‹…› неясность в этом, непонятое – только еще оставляет какую-то жалкую ниточку.

А то – развалившиеся памятники на Волковом кладбище. Кладбищенская церковь с обгрызанными крестами. Памятник Павлова с украденным медальоном. Д. С. Рождественский, подобно фараонам, оказался предусмотрительным. Огромные мраморные камни на его могиле и Ольги Антоновны – целы и, вероятно, простоят столетие.

‹…›

В поезде в Бологом ночью в моем международном вагоне некий теперешний капитан Копейкин, который «кровь проливал», стрелял в вагоне из нагана, три раза, одна пуля около моего купе. Везет мне на такие близкие, но не попавшие пули. Их было около пяти.

31 октября 1945

И. А. Орбели позвал в Эрмитаж. Возвращающийся. Вытаскивают, развешивают Рембрандтов, Веронезе. Поставили Вольтера. Золото. Из Берлина Пергамон, Нефертити. В платяном шкафу у Орбели без рам «Юдифь» джорджоновская, Мадонна Бенуа, Мадонна Литта, Мадонна с безбородым Иосифом. Держу в руках. Все так просто и эфемерно. Двор Зимнего дворца с сохранившейся старой темно-красной окраской. Наматывается это в мозг, как пленка, постоянно потом раскрывающаяся.