Дома внук Сережа, которому 3 месяца с 6 днями. Чуть-чуть просыпающееся сознание. Узнавание своих. Улыбка. Великая тайна рождения сознания. Естествознание с его «железным занавесом» от сознания одновременно очень мудро и вместе с тем очень далеко от истины.

‹…› Я почему-то безысходно печален и «ahnungsvoll»[371]. Может ли вообще полное сознание быть не печальным?

Иду по Васильевскому. Каждый шаг прошлое. Кунсткамера. Петр. Дашкова. Менделеев. Квартира Рождественского. Его самоубийство. В своей квартире смерть Миши Хвостова в начале 1942 г. На столе фото, матушка, Николай, я – прапорщиком. Коллеони. Калиостро.

Симфония прошлого. Грустная. А сам я себе – прошлый такой же чужой, как другие.

2 июня 1948

Неотвязчивое чувство, что «дома и люди – все гроба», случайные образования, как трава, растаптываемая ногой прохожего, которого в свою очередь может кто-то съесть и уничтожить. ‹…›

И какая-то странная грусть. Всюду – и в кабинете с книгами, которые мало кто трогает, и по каменным плитам Менделеевской линии, зеленой, казалось бы, такой приветливой, старенькой. Все об одном, о том, что все проходит.

Дерганье со всех сторон не дает возможности ни на чем сосредоточиться. Завидно себе самому. Многое мог бы продумать, написать – долг перед страной и вселенной. Как бы проснуться, развернуться и сделать все, что мог бы сделать!

13 июня 1948

На дареной даче. Приехал вчера в 10-м часу вечера. Финский домик, выкрашенный в белую краску. Внутри немецкие печки «в стиле Гамсуна». На участке ели, орешник. Стоит дача красиво на мысу, над рекой с перспективой. Похолодало. Утром дождь.

Мысли и чувства застыли. От усталости и многого невеселого не хочется заглядывать ни назад, ни вперед…

‹…› Здесь зелень, даль и иногда наедине сам с собою. Читаю [C. W.] Contessa, почти гофмановские рассказы. Немецкая романтика. Помесь маленького сумасшествия, насмешки надо всем и отчаянных поисков тайн и романтического. Жизнь – это все-таки сознание[,] впечатления, декорация. В некоторых рамках ее можно сделать по заказу, такой, какой хочется.

17 июня 1948

Эти старые картины на стенах, написанные лет четыреста, триста, двести назад – живое колдовство. Совсем гофмановская атмосфера. Они живые. Так ясно, что какой-то благочестивый немец в XVI веке, католик, писал уютных стариков Антония и Павла в скалах, с пергаментными книгами, чернильницей, песочными часами, лесом вдали и вороном с небесной булкой. Как будто это вчера, и я с ними. ‹…› Милый гофмановский мир, в котором немного отдыхаю и забываюсь.