1 августа 1948

К вечеру холодная, острая тоска и грусть. ‹…› Вспомнился Николай, отец, мать. Никого больше нет, совсем нет. Alles vergänglich[374]. Я, все, земля, весь мир и почему-то неискоренимое желание «сохраниться» pour tous les temps[375]. Если нет, то лучше уйти сразу, вот сейчас. А в действительности требуется промежуточное: уходить в свое время.

Уйдя в эти дни в дачный монастырь, почему-то предчувствую вскоре какой-то прорыв. Холодная тишина с зелеными елями.

Непонятна эта острая меланхолия. Окончил сегодня большую статью про флуктуации, а сейчас все кажется ни к чему.

9 августа 1948

Пишу под баховскую фугу. Сосны, луг, даль, небо с легкими облаками. Вчера – очарованный парк с дубами, липами, с прудами олсуфьевского Ершова, старый сожженный дом с колоннами. И никого, зелень, темная, старая, белые колонны, небо.

А сам – готов каждую минуту уйти со сцены в небытие. Никакого оправдания. В газетах извращенная лысенковская свистопляска[376]. Вальпургиева ночь.

13 августа 1948

На душе мутный, грязный осадок. Еще один жизненный перелом. Хочется вон из жизни.

14 августа 1948

Совещание у Маленкова. Лысенко, Бенедиктов, Кафтанов, Орбели. Вспомнился мне момент в августе 1939 г. в Ленинграде, когда очень хотелось броситься в лестничный пролет вниз головой. Все же ХХ век. Прошли и Галилей, и Ньютон, и Ломоносов. Такие вещи возможны только на религиозной почве. Естествознание!? Как будто бы вся жизнь прожита неизвестно зачем. Все заплевано и растоптано сапогом.

18 августа 1948

…ассоциативный комплекс: зеленая трава, цветы, холодное солнце и свистки паровоза – ясно встало Ваганьковское кладбище со всеми похоронами: бабка Домна, Илюша, Лидия, матушка, Александра Ивановна. Единственно постоянное за жизнь, за 50 лет.

Холодная солнечная даль с холодными финскими елями на переднем плане – сплошная элегия. Как мучительна фальшь, превращение людей в заводные аппараты. Все становится мелким, ненужным, поддельным. Плохое лицедейство вместо творческой живой деятельности.

21 августа 1948