…есть желающие и моей отставки. Молю об этом судьбу. Задушенная жизнь, превращение в автомат. Хотелось бы дожить последние годы с тихой думой и с лицом, обращенным ко Всему, а не к Лысенке.
Хотел я в Мозжинке начать писать «воспоминания» (вернее, взгляд на себя самого назад), но в таком взбаламученном состоянии – это невозможно. Даже сны какие-то мучительные и отвратительные.
Стоят горячие «июльские» дни в августе. Через дверь балкона солнечные дали долины москворецкой, черно-синяя стена леса. Казалось бы, «verweile doch, du bist so schön»[377], а на самом деле в душе муть и тошнота. И работать по-настоящему, и думать не могу.
23 августа 194823 августа 1948
Вся эта история совершенно выбивает почву из-под ног. Наука теряет смысл. А тогда что же? В возрасте под шестьдесят. Руки опускаются, пишу статью о принципе суперпозиции по работам, сделанным почти 30 лет назад, и путаюсь совершенно в азах. Как-то бессмысленно все стало. Ездили на BMW в Ершово. Сегодня эти двухсотлетние липы, дубы и лиственницы напоминали кладбище, было сырое хмурое небо и хотелось плакать.
25 августа 194825 августа 1948
Вчера в Москве с 1 до 6 президиум [Академии наук, посвященный итогам сессии ВАСХНИЛ] в стиле «Mea culpa»[378] ‹…› Рассказали историю про смерть жены Благонравова в санатории в Сочи от электрического удара (заземление, лампа). Очень завидно. Сегодня продолжение президиума. Еду опять.
26 августа 194826 августа 1948
Вчера и сегодня опять в Москве и опять то же. ‹…› Мое заключительное слово. Все так грустно и стыдно.
28 августа 194828 августа 1948
Успеньев день. Английское радио играет «Dance macabre»[379] Сен-Санса. Кажется, что все главное на свете выяснил, не удовлетворился и сознанию пора кончаться за ненужностью.
29 августа 194829 августа 1948
Настоящая осень. Печальное, привычное тихое кладбищенское чувство – надо возвращаться в город. С давних лет так. Мальчишкой – в школу. После войны – опять в школу: учить. Только во время войны 1914 г. этого не было. Грустно, тяжко уходить от