Бессознательному, иррациональному традиционно принято отдавать в управление самую загадочную область сознания – сновидения. Отношение Вавилова к сновидениям – как обычно – очень противоречивое: «…думаю, что из этого подсознательного источника в науке и искусстве родилось самое большое и интересное» (14 июля 1939) – «Сны: в них только отбросы бодрственного состояния» (26 сентября 1948). Тем не менее Вавилов прямо признается, что «часто задумывается о снах» (24 июля 1950). При этом теоретизирует о природе сновидений он на удивление мало (по сравнению, например, с рассуждениями о природе воспоминаний). В записи от 11 ноября 1909 г., например (с выводом: «о, если бы можно было жизнь – проспать»), или 14 июля 1939 г. (с интересным признанием в конце, что название книги «Глаз и солнце» ему приснилось). «Как это все уложено в мозгу? Это же чудо из чудес, бесконечное обилие тонких наблюдений, мыслей и высочайшего искусства» (24 марта 1942). «И какая разница между сном и „на самом деле“. Последнее время они у меня иногда сливаются» (19 ноября 1943). Вавилов, по воспоминаниям жены ([Келер, 1975], с. 182), «мгновенно погружался в детский спокойный сон и сны видел архитектурные и музыкальные». «…я очень часто вижу „эстетические“ сны, то посещаю картинные галереи, то обсуждаю планы декорировки какого-то дворца» (1 сентября 1914). Особо впечатлявшие его сны он регулярно записывал[513] и некоторые из снов вспоминал даже спустя многие годы (например, 20 августа 1950 г. – сон 50-летней (!) давности: «Помню, за месяцы перед экзаменом снилась форма учеников коммерческого училища, и все это казалось несбыточной мечтой» – [Франк, 1991], с. 105). В личном мире Вавилова сновидениям, несомненно, было отведено достойное место.