Действительно, непросто подобрать слова для выражения одновременно всех описанных ранее противоречащих друг другу философских прозрений (мир – и иллюзия, и всемогущий бог; «Я», души – то мало, то слишком много, и т. п.). Такому «диалектическому вихрю» и вправду тесновато в любой «тюрьме слов». Становится понятным появление некоторых совершенно парадоксальных записей: «Отрава физического объективизма, делающая все условным, эфемерным, как картина на бумаге» (9 мая 1945). «…победивший вполне материализм, люди-машины, зелень, лазурь, солнечные лучи, все как декорации и костюмы на театральной сцене» (4 июля 1945). Сама «философия» оказывается мерцающей, колышущейся, проскальзывающей сквозь клетку словесных конструкций. Так сны, вот только что еще такие яркие и волнующие, растворяются и обесцениваются при попытке облечь их в слова.

Но «проблема невыразимости» оказывается еще более сложной. Да, Вавилов много пишет на философские темы и жалуется, что пытается нечто очень важное выразить, но не может. Однако при этом он порой проговаривается, что еще и не хочет этого. Даже боится.

Нежеланию (или страху) выразить словами некоторые особо важные мысли сам Вавилов давал два объяснения.

Во-первых, он чувствовал иногда, что жесткие и четкие формулировки убивают суть, опасны для того, чтó высказывается. 20-летний Вавилов писал: «Ох, боюсь я знания истины vérité, heilige Wahrheit usw[510], боюсь превращения я музыки Божьей в шарманку» (31 мая 1910). Через 30 лет, после очередного рядового философского пассажа (жалобы на «ледяной объективизм»), Вавилов, вероятно, услышал в своих словах отзвуки той самой шарманки: «Хотелось бы тайны, многозначительности, но их уже не притянешь» (23 декабря 1941). «Совсем отлетела загадочная душа мира. Все просто, прозаично, не нужно…» (16 марта 1947). Таинственность, загадочность, недосказанность – «сладкое чувство „тайны“» (30 марта 1942) – изначально играли большую роль в мироощущении Вавилова. Например, 16 ноября 1916 г., анализируя свою тягу к старине, он посвятил своему влечению к тайне, таинственному несколько страниц дневника, отмечая, в частности: «Тайна только и влечет к жизни ‹…› для меня тайна – высшая ценность и оценка на свете». Какое-то время Вавилов лелеял заветную мечту разгадать физическую тайну – Gravitation’s Problem – «проблему гравитации». Потом главной стала «загадка сознания» – «…неизведанное море психического, памяти, сознания, снов» (9 января 1944). Ощущение тайны, ее присутствие были для Вавилова едва ли не важнее ее разгадки[511].