«Чужая». Как же часто у Ахматовой повторяется это слово! Не только в жизни, но и в поэзии. Эпиграфом к будущей поэме «Реквием» она возьмет четыре строчки из своего стихотворения:
О том, что Николай Гумилев расстрелян, Анна Ахматова узнала в Царском Селе, где прошло их общее детство, молодость и первые годы супружества.
В день 7 августа 1921 года умер Александр Блок. Похороны Блока ужасно расстроили Ахматову. По ее воспоминаниям, в них участвовало немного людей, а истощенные лошади медленно тащили катафалк через весь город. Речей над гробом не произносили. Ей запомнилось, что Андрей Белый стоял, держась за березу, и глядел в открытый гроб большими, расширенными, как бы четырехугольными глазами… После похорон она уехала из летнего вымершего Петербурга в Царское Село. Отдыхала у друзей, Наташи и Мани Рыковых. Однажды пришло письмо от Владимира Шилейко. Тот писал, что получил известие, будто бы Гумилев вывезен в Москву. Неизвестно почему все приняли это за добрый знак. Увы, это известие не подтвердилось.
Несколько дней спустя Ахматова сидела на веранде царскосельского санатория. Перед ней − город. За спиной – дорога. Внезапно к ограде подошел какой –то мужчина и подозвал женщину, разговаривавшую с Ахматовой. Поэтесса поглядела на них. О чем они говорили, она не слышала. Внезапно, как в немом фильме, она увидела, что женщина медленно подняла руки. Закрыла ими лицо. «Несчастье»,– подумала Анна Андреевна. И сразу после этого: «Николай Степанович…». Тогда еще не была известна точная дата исполнения приговора. 25, а, может быть, 27 августа…
Под конец жизни в разговоре с Лидией Чуковской она уже восстановит более полный образ тогдашних трагических событий
Валерия Срезневская в своем очерке вспоминает, что если и была любовь в жизни Гумилева, то этой любовью была Анна Ахматова. Сам же Гумилев, однако, в ее жизни не занимал самого важного места. Но это был отец ее единственного сына, а их супружество было союзом близких людей, союзом двух друзей. Кроме того, оба были поэтами и одинаково понимали свою роль. Гумилев утверждал, что «люди издавна привыкли считать поэтов чиновниками в литературном департаменте, они забыли, что по своему духу они ведут родословную от Орфея, Гомера и Данте!». А во время пребывания в Одессе, еще в 1913 году, он писал Ахматовой: «Целый день вспоминаю твои стихи о девушке на море. Они мне не то чтобы нравятся. Я ими упиваюсь».
Ахматова в этом союзе боролась за свою свободу, независимость, за то, чтобы не дать себя замкнуть в обычные рамки женской доли. «Ей это удалось, но я никогда не видела ее счастливой», – делает вывод Срезневская в конце своей долгой жизни. Гумилев, в свою очередь, самозабвенно сражался за то, чтобы не дать полностью увлечь себя этой женщине, с ее чарами и обаянием, хотел до конца оставаться свободным. Для него свобода означала экзотические путешествия, многочисленные романы, мимолетные связи, внебрачные дети. Гумилев был сложным человеком: в молодости неуверенным, даже несмелым, скованным, полным комплексов и очень впечатлительным. С другой стороны, он был человеком, полным фантазии и отваги. В его поездках в Африку осуществлялись мальчишеские желания, но они требовали также необычайной выносливости и были попросту опасными. В первое путешествие, через Египет и восточную Африку, он отправился почти в одиночку, с караваном мулов. Во время второй поездки, в Абиссинию и на Сомалийский полуостров, он познакомился с будущим императором Хайле Селассие. Он преодолел все трудности и опасности путешествия, а также написал необычайно интересный репортаж о своих странствиях. Во время сражений проявлял беззаботную фантазию и непринужденность поведения. Англичанка Элен Файнштейн, биограф Ахматовой, сообщала: «(Гумилев) уехал на фронт и писал оттуда о приливах адреналина перед выходом в бой. (…) Его радостное возбуждение, так отличающееся от опыта большинства фронтовых поэтов, было исчерпывающе объяснено им в таком письме: "Я не спал всю ночь. Атаки были так сильны, что у меня улучшилось настроение. Я думаю, что на заре человечества люди также были беспокойными. Многое создавали и рано умирали. Мне трудно поверить, что тот, кто ежедневно ест обед и спит каждую ночь, может что –либо внести в сокровищницу мировой культуры"».
В супружеском поединке между Ахматовой и Гумилевым не было победителя и побежденного. А в последнем томике стихов Николая Гумилева, который вышел перед его гибелью, в роковом августе 1921 года, в стихотворении «Мои читатели» можно найти такие горькие слова:
После расстрела Гумилева Ахматова написала стихи, где были такие слова:
В этом стихотворении, кажется, слышны отголоски автобиографического сюжета тех времен, когда Ахматова еще жила вместе с Гумилевым в Царском Селе на Малой улице, 63.
Несмотря на дату, поставленную под стихотворением (вероятно, это дата расстрела Гумилева), Лидия Чуковская вспоминает, что поэтесса читала эти стихи наизусть, а также по черновым записям, в последнем десятилетии своей жизни.
Адам Поморский, переводивший это стихотворение, усматривает в нем, так же как и в «Поэме без героя», увлечение Ахматовой «страной по другую сторону зеркала», являющейся как бы инверсией действительности, ее гротескным изображением или, может быть, страшным вымыслом. Он считает, что этот мотив является фундаментальным для всего позднего творчества Ахматовой.
Лидия Чуковская вспоминает: когда они вместе с Ахматовой ехали на поезде в Ташкент, и она читала вслух дочке книгу Льюиса Кэррола
("По ту сторону зеркала или Что Алиса там нашла"), Ахматова внимательно прислушивалась. В определенный момент спросила: «Вам не кажется, что мы теперь живем в зазеркальной стране?» Что же Ахматова увидела по другую сторону зеркала, где, казалось бы, нет ничего? Как писал в упомянутом эссе Рышард Пшибыльский, «Действительность тогдашней России начала (…) напоминать мир страшной сказки, в бешенстве уничтожаемый жестоким чудовищем и показываемый людям злым чародеем в магическом зеркале». Перевод повести об Алисе вышел в России в 1924 году под названием «Алиса в Зазеркалье». По мнению Рышарда Пшибыльского, тогда и возникло слово «зазеркалье» – страна за зеркалом. Эту страну Ахматова заселяла воспоминаниями, а ее поэтический метод превратился в неустанный побег в «зазеркалье», где обитали духи и события из прошлого, постоянно требующие внимания и поэтической беседы с ними.
Жена Лота
Жена Лота
Прошу не терять отчаяния.
Эти, казалось бы, парадоксальные слова Николай Пунин часто повторял Ахматовой. «Прошу не терять отчаяния», – таковы также были его слова, сказанные во время последнего ареста, 26 августа 1949 года. Уж чего –чего, а отчаяния Ахматова не теряла никогда, она стала настоящим мастером утрат, постоянно «практикуясь» в этом деле. Тут можно вспомнить слова Элизабет Бишоп, цитируя ее прекрасное ироническое стихотворение «Одно из искусств»:
Ахматова теряла близких, иллюзии, чувства, места, предметы, но не «утратила отчаяния» и связанной с ним способности к сочувствию. Об этом свидетельствуют ее стихи. В двадцатые годы отзвуки отчаяния в ее поэзии разительно усиливаются, можно сказать, – прямо пропорционально росту числа утрат. В этот период ирония в поэзии Ахматовой становится менее явной. Гротеск и ирония, чью силу она постигала, изучая Кафку, заговорит в полный голос в «Поэме без героя» и в драме «Энума элиш». Однако это произойдет уже после написания «Реквиема», в котором у Ахматовой полностью исчезает ирония. У нее и до этого бывали стихи, в которых между строк чувствуется дистанцирование автора к описываемым событиям. Их строки произносятся голосом выразительным, динамичным и полным напряжения, а то и обыкновенным, вместе с прямо – таки простонародным запевом. Так, как если бы всю свою правду выпевала простая женщина либо ведьмачка, в голове которой идет борьба с чудовищами, а то и колдунья.
Анне Ахматовой и Николаю Пунину, выдающемуся историку и теоретику искусства, суждено было прожить вместе тринадцать лет, а потом еще больше десяти лет по соседству друг с другом. Впрочем, Ахматова утверждала, что только два первые года супружества были годами любви. Потом она ее также утратила. Осталась общая квартира № 34 в доме на Фонтанке, которую Пунин получил как служебную жилплощадь. Он был тогда директором департамента музеев в Петрограде во времена наркома Луначарского. В комнатах, где проживали Ахматова и Пунин во время их супружества и еще много лет спустя, сейчас находится Музей Анны Ахматовой. Во время одного из моих приездов в Петербург я видела там выставку фотографий Ахматовой, сделанных Пуниным. Эти черно – белые фотографии 1924 – 1925 годов многое говорят об Ахматовой тех лет. На них она высокая, гибкая, стройная, черноволосая, в простых платьях, сшитых по моде двадцатых годов, в туфлях на высоком каблуке, в шляпке, в пальто, обшитом мехом, и с муфтой. Зимой, летом, в саду, над морем. Мое внимание привлекла одна весьма эротичная фотография. В кабинете Пунина Ахматова стоит возле неубранной постели в расстегнутой белой рубахе. На кресле – тарелочка и чашка. На тарелке видны крошки. Красивое декольте, шея, плечи. И очень хмурый, как будто даже злой взгляд. Настоящая «колдунья, не жена родная». Анна прожила в этом доме с перерывами более тридцати лет. Уезжая из него в 1952 году, записала: «У меня нет никаких прав на эту благородную резиденцию. Но получилось так, что почти всю жизнь я провела в доме на Фонтанке. Бедной я в него вошла и бедной покидаю». Ахматова говорила также, что бедность и богатство – это тема, недостойная поэта.