Однако после второго ареста сына осенью 1935 года, который был взят прямо в доме вместе с Николаем Пуниным, губы Ахматовой также не переставали двигаться. Она поехала в Москву и искала помощи у Эммы Герштейн, Бориса Пильняка, Бориса Пастернака, Михаила Булгакова и его жены. Помогли все. Было решено, что Ахматова напишет письмо Сталину и лично его вручит. Кто – то вспомнил, что когда Ахматова садилась в такси, она бормотала что – то себе под нос и вообще выглядела умалишенной. Возможно, она проговаривала письмо к Сталину или, быть может, уже тогда возникали первые строфы «Реквиема» – поэмы, написанной в 1935 – 1940 годах.

Одновременно с первыми строфами «Реквиема» она пишет письмо Сталину:

Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович, зная Ваше внимательное отношение к культурным силам страны и, в частности, к писателям, я решаюсь обратиться к Вам с этим письмом. 23 октября в Ленинграде арестованы НКВД мой муж Николай Николаевич Пунин (профессор Академии художеств) и мой сын Лев Николаевич Гумилев (студент ЛГУ). Иосиф Виссарионович, я не знаю, в чем их обвиняют, но даю Вам честное слово, что они ни фашисты, ни шпионы, ни участники контрреволюционных обществ. Я живу в ССР с начала Революции, я никогда не хотела покинуть страну, с которой связана разумом и сердцем. Несмотря на то, что стихи мои не печатаются и отзывы критики доставляют мне много горьких минут, я не падала духом; в очень тяжелых моральных и материальных условиях я продолжала работать и уже напечатала одну работу о Пушкине, вторая печатается. В Ленинграде я живу очень уединенно и часто подолгу болею. Арест двух единственно близких мне людей наносит мне такой удар, который я уже не могу перенести. Я прошу Вас, Иосиф Виссарионович, вернуть мне мужа и сына, уверенная, что об этом никогда никто не пожалеет. Анна Ахматова 1 ноября 1935

Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович,

зная Ваше внимательное отношение к культурным силам страны и, в частности, к писателям, я решаюсь обратиться к Вам с этим письмом.

23 октября в Ленинграде арестованы НКВД мой муж Николай Николаевич Пунин (профессор Академии художеств) и мой сын Лев Николаевич Гумилев (студент ЛГУ).

Иосиф Виссарионович, я не знаю, в чем их обвиняют, но даю Вам честное слово, что они ни фашисты, ни шпионы, ни участники контрреволюционных обществ.

Я живу в ССР с начала Революции, я никогда не хотела покинуть страну, с которой связана разумом и сердцем. Несмотря на то, что стихи мои не печатаются и отзывы критики доставляют мне много горьких минут, я не падала духом; в очень тяжелых моральных и материальных условиях я продолжала работать и уже напечатала одну работу о Пушкине, вторая печатается.

В Ленинграде я живу очень уединенно и часто подолгу болею. Арест двух единственно близких мне людей наносит мне такой удар, который я уже не могу перенести.

Я прошу Вас, Иосиф Виссарионович, вернуть мне мужа и сына, уверенная, что об этом никогда никто не пожалеет.

И свершилось чудо. Честное слово Ахматовой открыло ворота тюрьмы. Под текстом письма Сталин написал: «Товарищу Ягоде. Освободить из ареста Пунина и Гумилева доложить об исполнении. Сталин».

Поручение было выполнено, и в ноябре 1935 года Лев Гумилев и Николай Пунин вернулись домой. Однако Лев вскоре выехал из Фонтанного дома и поселился у друга. В 1937 году ему удалось вернуться на занятия на историческом факультете Ленинградского университета. Он был обязан этим декану, профессору Михаилу Ласоркину. В том же году профессора Ласоркина арестовали вместе с женой и застрелили во время допроса. Его тело выбросили через окно, имитируя самоубийство. В 1938 году студент 3 – го курса Лев Гумилев был арестован в третий раз. Кажется, во время лекции по русской литературе XX века молодой Гумилев поспорил с преподавателем о своем отце, Николае Гумилеве. После окончания лекции дерзкого студента наказали. Не только выгнали из университета: 10 марта 1938 года Льва арестовали. Он попал в тюрьму «Кресты». Восемь ночей его пытали. Затем приговорили к десяти годам лагеря и четырем годам лишения гражданских прав. Ходили слухи, что московская прокуратура нашла приговор слишком мягким, и что Льва Гумилева следовало бы расстрелять. Именно в это время поэтический голос Ахматовой все более явно превращается в вой:

О времени Большого Террора весьма проницательно пишет Надежда Мандельштам, ставя диагноз, что на самом деле все это началось еще в двадцатые годы, только никто еще не отдавал себе в этом отчета. Ее мужа, Осипа Мандельштама, возможно, одного из величайших русских поэтов, травили с 1934 по 1938 год. За стихотворение о Сталине, за «волчий» цикл стихов, за то, что он не замолчал как поэт. Парадоксальным образом во время воронежской ссылки возникли его лучшие стихотворения, занявшие прочное место в мировой литературе. Оказалось, что поэта потребовалось даже убить, для того чтобы его голос смолк на несколько десятилетий. Его взяли ночью с 1 на 2 мая в санатории «Саматиха», где он отдыхал вместе с женой. До станции и поселка от санатория было 25 километров, поэтому он стал для поэта фактически ловушкой. Надежда Мандельштам описывает ночь ареста: «В ту ночь мне приснился дурной сон: иконы. Я проснулась заплаканная и разбудила O.M. „Чего теперь бояться,– сказал он – все злое у нас уже позади…“. И мы снова заснули. Никогда, ни до, ни после этого иконы мне уже не снились. Под утро нас разбудил тихий стук в дверь (…). В комнату вошли двое военных в форме и главный врач (…). Выйдя из отупения, я начала складывать вещи (…). „Проводи меня в грузовике до Черусти“, – попросил O.M. „Нельзя“, – ответил прибывший, и все вышли».

Осип Мандельштам умер в тифозном бараке лагеря «Вторая речка» возле Вдадивостока. Его похоронили в так и не найденной братской могиле. Говорят, на этом месте позже была построена гостиница.

В июльскую субботу 2013 года я поехала в Сейны. В Белой синагоге там была открыта выставка «Большой Террор», организованная Томашем Кизным. В реализации проекта участвовало московское общество «Мемориал». Томаш Кизный, фотограф и журналист, работал над этим проектом с 2008 по 2011 год в России, Украине и Белоруссии. В результате была создана выставка и книга – альбом с таким же названием. Проект был посвящен памяти жертв преступлений против человечности, совершенных в СССР в 1937 – 1938 годах, в годы Большого Террора, когда в течение 15 месяцев было убито 750 тысяч человек. В среднем выходило по 1600 казней в день, исполняемых выстрелом в затылок, которым предшествовала пародия на судебные процессы в специальных закрытых судах («тройках»). Все делалось в тайне, приговор оглашался при закрытых дверях, чаще всего без участия обвиняемого, лишенного права на защиту. Членов семей приговоренных обычно не информировали ни о содержании приговора, ни о судьбе осужденных. Лишь спустя много лет они узнавали, чтó на самом деле означает приговор «десять лет лагерей без права на переписку». И вот эту атмосферу Большого Террора Ахматова передала в своем «Реквиеме». В Эпилоге поэмы . были такие слова:

Такие лица, отмеченные «клинописью страдания», встретились мне на снимках, развешанных в сейненской синагоге. Арестантов фотографировали в тюрьме в соответствии с обычной процедурой. Более пятидесяти фотографий жертв Большого Террора, показанных на выставке в Сейнах, хранились в тайных архивах и были открыты только на грани 80 – х и 90 – х годов XX века. Томаш Кизный создал из них коллективный портрет советского общества во время террора, включающий людей разных национальностей и различных социальных слоев: бездомных, служащих, крестьян, интеллигенции, духовенства, военнослужащих, вплоть до высокопоставленных партийных и государственных функционеров и сотрудников органов безопасности. На потрясающих фотографиях, сделанных за день или за несколько часов до расстрела, можно увидеть разные лица. Гневное и изумленное у 47 – летнего Алексея Григорьевича Жолтикова из Рязани, слесаря ремонтных мастерских московского метро, красивое и тонкое у 20 – летней Раисы Самуиловны Бочлиен, беспартийной машинистки, живущей в Москве. Однако, независимо от возраста, пола, социального происхождения и образования все эти лица несут выражение ужаса, загнанности и прежде всего изумления. Вопрос «почему?», хоть и не высказанный прямо, неотвязно слышится во время осмотра выставки. И, конечно же, на него нет ответа. Так же, как нет ответа на вопрос о причинах массовых расправ, творимых виновниками всех других терроров над их жертвами. Только иногда в поэзии можно встретиться с попытками приблизиться к этой страшной загадке, например, в «Campo di Fiori» Милоша или в «Песенке о Боснии» Бродского. Это стихи об одиночестве гибнущих и о равнодушии свидетелей. Однако в России 1938 года уже не оставалось свидетелей. Гибнущими были все.

На выставке я еще раз увидела те же лица в телеобзоре и выслушала их лаконичные истории. Полный телевизионный показ всех жертв Большого Террора, расстрелянных или умерших в лагерях, занял бы полтора года.

Можно было также посмотреть видеоинтервью с семьями жертв. Нелли Константиновна Калинина, дочь выдающегося авиаконструктора Константина Алексеевича Калинина, арестованного и расстрелянного в 1938 году в возрасте 51 года, говорит: «Отец был выдающимся конструктором, человеком огромного благородства и доброты. Всю свою жизнь я плачу о нем. Мама умерла через год. Это преступная страна, с этим нельзя согласиться, нельзя этого забыть, невозможно простить».