Критик был прав, хотя и не понимал значения своей правоты. Фактически Ахматова охотно признавалась в исключительной связи с умершими. Она честно сохранила верность их памяти, как в своих стихах, так и в воспоминаниях. Павлу Лукницкому, занимавшемуся в то время составлением биографии Гумилева, она сказала: «Вы хотите знать, как решилась Ваша судьба? Январь либо февраль 1924 – сон (три раза подряд я видела Николая Степановича). Тогда я взяла блокнот и записала его краткую биографию. И он перестал приходить во сне. Очень скоро после этого я встретила Лозинского, и он рассказал мне о Вас».

«Лотова жена» – это очередное из мифологизированных воплощений Ахматовой. Я употребляю здесь слово «воплощений», хотя Марина Цветаева и упрекала поэтессу за то, что та не написала этого стихотворения в первом лице, не сказала прямо – «Я, Лотова жена». Однако в этом прекрасном стихотворении Ахматова эмоционально рассказала о своем опыте утрат. А к этому времени она уже многое знала на эту тему. Утраты, как в стихотворении Элизабет Бишоп, «вошли у нее в привычку».

Лотова жена

Жена же Лотова оглянулась позади его и стала соляным столпом.  Книга Бытия (19, 26)

Жена же Лотова оглянулась позади его и стала соляным столпом.

Ее союз с Николаем Пуниным развивался в атмосфере невосполнимых утрат людей и мест – и всего мира, в котором она жила. Ахматова в то время поддерживала близкие контакты с Шилейко, ей случалось жить у Артура Лурье и Ольги Глебовой – Судейкиной, вплоть до отъезда Лурье в эмиграцию в 1922 году. Смерть Артура Лурье, а два года спустя – Ольги Глебовой – Судейкиной, ближайшей подруги, которую Ахматова назовет одним из своих двойников, была очередным ударом для нее. С друзьями, покидающими Россию и уезжающими в эмиграцию, она прощалась с особенно тяжелым сердцем – она не одобряла их выбора. Артур Лурье, молодая звезда музыкального авангарда, проводил эксперименты с додекафонической музыкой, а когда Маринетти посетил «Бродячую собаку», Лурье в его честь сделал доклад «Искусство шума», где постулировал введение в музыку шумов цивилизации. Союз Ахматовой и Лурье бесповоротно распался после решения композитора эмигрировать. Летом 1924 года Ахматова ухаживала за больной Ольгой Глебовой – Судейкиной, у которой было воспаление брюшины. Та вскоре тоже эмигрирует, чтобы присоединиться в Париже к Артуру Лурье. Она оставила Ахматовой всех своих великолепных кукол собственноручного изготовления, которые выступали когда – то в «Бродячей собаке».

Ахматова часто ночевала, и некоторое время даже жила у Артура и Ольги перед их отъездом, создавая даже, быть может, некий род menage a troi. Из заметок Пунина: «Я знаю, что ты мне изменила, я знаю, что будешь мне изменять, а я не люблю тебя такой любовью, которая согласна на измену». Несколькими днями позже приходит другое, более справедливое размышление: «Однако мне кажется, что у нее есть такое же право предполагать, что я не слишком ее люблю. Я сохранил свой дом. Какая уж тут любовь к ней?». В апреле 1925 года поэтесса уехала в санаторий в Царское Село. Там была и Надежда Мандельштам, с которой Ахматова очень тогда подружилась. Она все еще поддерживает контакт с Шилейко. Сообщает о жизни их общего пса Тапа, бесхозного сенбернара, которого приютил Шилейко: «Я о нем все время забочусь и надела ему намордник». Шилейко отвечает из Москвы: «Ты написала, что больна, и это меня огорчает. Не ложись в больницу и не забирай туда мою собаку. Вам обоим нужно приехать в феврале в Москву». Жизнь Ахматовой в это время была довольно беспорядочной. Жила с разными мужчинами, проживала в случайных местах, нигде не чувствовала себя ставшей на якорь. История с ее стихами смыкалась вокруг нее все более тесными кругами и, это, возможно, кажущееся легкомысленным, неустройство было инстинктивной реакцией на неизбежную катастрофу обычной жизни, такой, о которой писала Надежда Мандельштам, с нормальными ссорами, изменами, разводами. Поэтому трудно даже поверить в то, что, несмотря на все, в ноябре 1925 года Ахматова окончательно переселилась в квартиру Пунина в Шереметевском дворце, где он жил с семьей.

Годом раньше Пунин написал прекрасные слова: «А я чувствовал, что ты была как бы краем земли, а дальше уже не было ничего».

В это время Ахматова утрачивает также связь с сыном. Она старается заботиться о нем хотя бы издали, но этого оказывается недостаточно. Лева с бабушкой, утратившей состояние в Слепневе, поселился в трехкомнатной квартире в Бежецке. Поэтесса переводит ей часть своего гонорара за «Белую стаю». Посылает также достаточно регулярно деньги своей матери, и по мере возможности старается посещать ее. Единственное, с чем она расстается легко и без колебаний – это деньги. Любой, даже самой маленькой суммой, она будет делиться с другими. Часто она проявляет, может быть, даже легкомысленную щедрость, а к деньгам относится без всякого уважения. Эмме Гернштейн, верной подруге и любовнице Льва Гумилева, она даже купит «Москвича» после получения большой суммы за стихи и переводы.

Следующий томик, Anno Domini MCMXXI, выйдет в свет в 1922 году в атмосфере нападок на ее поэзию. Борис Эйхенбаум в своей книге, посвященной современной поэзии, изданной тоже в 1922 году, хотя и хвалит стихи Ахматовой, но помещает в ней также злосчастную фразу, которая позднее будет использована во всех атаках на ее творчество в сталинские времена: «Мы видим здесь уже начало парадоксального, или может быть, вернее содержащего противопоставление двойного образа героини – полу – распутницы, сжигаемой страстью, и полу – монахини, способной молить Бога о прощении». В 1923 году Михаил Кузмин, автор полного энтузиазма вступления к дебютантскому томику стихов «Вечер», напишет буквально следующее: «Ахматова – это уже только реликт прошлого». В неофициально принятом партийном постановлении была санкционирована кампания против ее поэзии, направленная на осуждение ее творчества. Ахматова узнала об этом лишь в 1927 году. В 1926 году она собрала двухтомник своих стихов для издательства Гессена. Был подписан договор. Однако когда дело дошло до корректуры гранок, цензоры решили, что будет напечатано лишь 500 экземпляров. Поскольку такой тираж был убыточным, корректуру сборника передали кооперативу издателей и писателей в Ленинграде. Ахматову попросили убрать 58 стихотворений, в итоге книга вообще не вышла. У поэтессы появилось тогда предчувствие, что вскоре она вообще надолго утратит возможность печататься.

В это время она довольно часто ездила в Москву, к уже очень больному Шилейко. Тот жил тогда с девятнадцатилетней Верой Константиновой, на которой женился сразу же после развода с Ахматовой. Однажды, когда Ахматова читала Шилейко свои новые стихи, тот произнес пророчески: «Когда ты станешь доктором в Оксфорде, помяни меня в своих молитвах!». Вскоре ей суждено было потерять и Шилейко, умершего от туберкулеза.

В свою очередь, влюбленный Пунин запишет в том же году в своем дневнике: «Я положил ее в своем кабинете и всю ночь чувствовал ее присутствие в доме, даже во сне. Утром пошел с ней повидаться. Она еще спала. Я не знал, что она так красиво спит. Мы выпили вместе чай, потом я вымыл ей волосы, а она почти весь день переводила для меня французскую книгу. Постоянное пребывание с ней дает такой покой».

Поселившись вместе с Пуниными в доме на Фонтанке, Ахматова заняла кабинет, а Анна Аренс вместе с дочкой Ириной – комнату с салоном. Внучка Анна Аренс, тоже Анна Каминская вспоминает, что ее бабушка чувствовала себя такой несчастной после того, как Ахматова поселилась у них, что специально брала дополнительную работу в больнице, чтобы только не ночевать дома. А Пунин так прокомментировал поведение Ахматовой: «Она поразительно и торжественно вежлива».

Большая кухня была общей, а в соседней комнате жила хозяйка квартиры Татьяна Смирнова с мужем и двумя маленькими сыновьями, которых Ахматова полюбила, хотя и подозревала, что Татьяна доносит чекистам обо всем, что делается в доме на Фонтанке. Однако с обоими мальчиками, к которым мать относилась не слишком хорошо, Ахматова охотно занималась. Младший Валя («Шакалик») имел право постоянного входа к ней, ему достаточно было постучать кулачком в двери. Поэтесса играла с ним и учила читать. После эвакуации из блокадного Ленинграда, уже в Ташкенте, она получила известие о смерти Вали от ранения осколком бомбы (позднее выяснилось, что на самом деле умер не он, а старший из сыновей, от голода). Она написала тогда трогательное стихотворение, которое, как вспоминает Юзеф Чапский в книге «На земле бесчеловечной», поэтесса прочла ему в Ташкенте в 1942 году.

Поэт и царь

Поэт и царь

Несколько лет назад в Фонтанном доме отмечалось 125 –летие Анны Ахматовой и 25 –летие создании Музея ее имени. По этому случаю была открыта вся квартира в южном флигеле дворца, где жила Ахматова. На самом деле она никогда не принадлежала Ахматовой, только Пунину и его семье, о чем свидетельствует уже бронзовая табличка с его именем при входе. Чтобы пройти в комнату Ахматовой – меньшую или бóльшую – в зависимости от того, на каком именно этапе и в какой эмоциональной стадии был ее союз с Пуниным – нужно преодолеть кухню и коридор. Лидия Чуковская вспоминает, как она впервые пришла с визитом в Фонтанный дом и продиралась тогда на кухне через свисающее с веревок стираное белье, вдыхая запахи мыла и варящейся капусты. В конце коридора музей сохранил также знаменитый не отапливаемый уголок, в котором стояла закрытая занавеской кровать Льва Гумилева. В уголке стоит сундучок, за которым будущий профессор истории, автор знаменитого труда «По следам цивилизации степи» учился и работал. Ширина уголка примерно соответствует росту взрослого мужчины. В нем можно было поставить кровать и еще примостить сундучок. Коридор был холодным, печи стояли только в комнатах. В одной из них имелся камин. В него Ахматова высыпáла пепел от страниц «Реквиема», читаемых ею вслух и тут же сжигаемых.