Николай Пунин после многих лет жизни врозь с Ахматовой, находясь в госпитале в Самарканде, написал ей прекрасное письмо. В нем он признавался, что годы, прожитые с нею, были самыми лучшими, самыми важными из всего, встреченного им в жизни. Это письмо от 14 апреля 1942 года Ахматова сохранила. Оно было важным для нее, так как в нем Пунин как бы воздавал честь ее жизни. Он писал, что не знает другого такого человека, жизнь которого была бы столь же осмысленной, обоснованной и так последовательно проживаемой, как ее – от первых детских стихов до последних пророческих поэм. И после смерти Пунина поэтесса попрощалась с ним в стихотворении:
Дневники и письма Пунина, опубликованные в России в 2000 году, приводят много подробностей о его жизни с Ахматовой. Они были собраны Леонидом Жуковым и использованы Элен Файнштейн, автором известной биографии поэтессы, Пунин был человеком необычайно интеллигентным и впечатлительным, немного скептическим, эрудитом, со специфическим чувством юмора. Во время знакомства с Ахматовой он уже был женат на враче Анне Аренс, у них росла дочь Ирина. Аренс оставалась с ним до конца, живя под одной крышей с Ахматовой, мирясь с его многочисленными изменами, и сопровождала его во время эвакуации через Ладожское озеро по Дороге жизни из блокадного Ленинграда в Самарканд. Пунин, человек рафинированный, вдумчивый, необыкновенный, был знатоком и пропагандистом авангардного искусства, автором многих работ на границе истории искусств и теории. В частности, он писал о Казимире Малевиче, Владимире Татлине, об японском искусстве, об иконах, а также о живописи Пикассо. В сентябре 1917 года он записал в дневнике: «Вот он, революционный город в годину бедствий – голодный, развратный, испуганный, выползший, могучий и нелепый». Интересны также его размышления по поводу веры, всегда очень важной для Ахматовой: «Я не верю. Я не протестую против всех тех жизненных ощущений, которые рождены религиозным состоянием, но считаю безумием относить их к чему – то вне жизни стоящему. Жизнь есть Бог, и Бог слепой, неразумный и бесстрастный».
В первые годы гражданской войны Николай Пунин работал в Русском музее и был редактором журнала «Искусство коммуны». В 1919 году он был назначен шефом Петроградского Отдела изобразительных искусств Наркомпроса во времена наркома Луначарского. Пунина арестовали в первый раз 3 августа 1921 года без предъявления каких –либо обвинений, и 6 сентября выпустили. В тюрьме он встретил Николая Гумилева и был одним из последних свидетелей, видевших его живым. Он рассказывал Ахматовой, что Гумилев читал в тюрьме «Илиаду» Гомера, которую у него вскоре отобрали. Тут можно вспомнить прекрасное стихотворение Мандельштама:
Впервые Пунин упоминает об Ахматовой в своем дневнике в 1914 году. Увидев ее в кабаре «Бродячая собака», он отметил, что она показалась ему «странной, красивой, бледной, бессмертной и мистической». В сентябре 1922 года они уже были неразлучной парой. Это была страсть, полная ревности, разрывов и возвращений. В дневнике 1922 года появляется запись, говорящая о том, что Пунин считал эту связь законченной, но на самом деле это было только начало: «Наша любовь была трудной, оттого она преждевременно и погибла; ни я, ни она не смели ее обнаружить, сказать о ней… Мне часто было горько и душно с ней, как будто меня обнимала, целовала смерть. Но до сих пор еще я люблю ее гибкие и резкие движения, строй ее тела и особенно – люблю ее лицо – рот и горькую складку улыбки, зубы со скважинками, овал ее крупного подбородка, большой лоб (…).»
Анна Ахматова посылает ему записку, написанную ею, по мнению Леонида Жукова, также в декабре 1922 года, из которой следует, что любовь, однако, не «исчезла досрочно»: «Вы, оказывается, умеете писать, как нежнейший из ангелов, как я рада, что Вы существуете. До завтра. Анна».
Уже тогда поэзия Ахматовой начинает подвергаться сильной критике. Вскоре, тренируясь в искусстве утрат, она обнаружит среди утраченного также и читателей, и возможность публикации своих стихов. Эта утрата будет для нее особенно ощутимой. Недоразумения и поклепы, которые обрушиваются на поэзию Ахматовой, подробно анализируются Адамом Поморским на примере одного стихотворения 1921 года. Оно вызвало громадную дискуссию, очень навредившую Ахматовой и явившихся причиной многих недоразумений.
Наталии Рыковой
Партийное руководство лично и с близкого расстояния присматривалось к неясным стихам, используя официальных рецензентов, связанных с группой Николая Бухарина. Бухарин, деятель большевистской партии и член Политбюро ее Центрального комитета, сам станет жертвой Большого террора в 1938 году. Он был автором знаменитой цитаты о том, что «пролетарское принуждение во всех формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи». Он поддерживал Сталина в борьбе с Троцким, а позднее – с Зиновьевым и Каменевым. Дискуссия на тему о стихотворении тридцатидвухлетней поэтессы шла между сторонниками Бухарина и Троцкого. В ней высказался даже сам Троцкий, правда, неудачно, немного в духе известного высказывания Жданова об Ахматовой. В нем поэтесса грубо и в то же время абсурдно названа одновременно монашенкой и блудницей. Известно, что Троцкий, автор книги «Преданная революция», умел писать красиво и даже, может быть, прекрасно. Но слуха на стихи у него не было. Обе стороны вели дискуссию лишь в идеологическом плане, проявляя в то же время полную беспомощность в понимании тайны стихов Ахматовой.
В газете «Правда» от 4 июля 1922 года один из критиков пишет: «Ахматова не осыпает здесь революцию оскорблениями, а воспевает ее, воспевает ту красоту, которая родилась в ее огне и которая все ближе; воспевает то, чего мы еще добьемся, вырвавшись из пут голода и нищеты. Нужно поблагодарить ее за то, что она спела об этом так звучно, что мы явственно чувствуем теперь вишневый запах и видим на небе новые звезды».
«Правда» была тогда главной трибуной группы Бухарина, а он сам был ее главным редактором вплоть до 1929 года. Полемика печаталась в «Молодой гвардии» в номере 6 – 7 за 1922 год: «(…) Всем известно, что Ахматова – это мистик, монастырская воспитанница, идеологически чуждая нам, и, что за этим следует, конкретно нам враждебная (…) Как после таких характеристик должен отнестись к поэтессе коммунист? Ответ ясен. Он должен заявить: "Это поэт не наш, враждебный нам, поэтому мы должны бороться с его общественной ориентацией, и с его болезненной любовью, и с его православно – религиозными предрассудками". (…) Остерегайтесь, чтобы вместе с прекрасными словами в ваше сознание не впитался яд буржуазного разложения (…)».
Троцкий подвел итог дискуссии на страницах «Правды» в том же 1922 году: «Лирический круг Ахматовой, Цветаевой, Радловой и других поэтесс, настоящих и приблизительных, очень узок. Он охватывает саму поэтессу, незнакомца в котелке или со шпорами и непременно Бога – без особых примет».
Весьма остроумно, да только явно мимо цели. Вопреки всем атакам и наветам голос Ахматовой будет звучать все сильнее, чтобы в конце сделаться голосом всей угнетенной России. Тем временем влюбленный Пунин анализирует ее психику, описывая ее внимательно и нежно: «Так пустынна – не внешняя ее жизнь,– никому так не поклоняются, как ей, – внутри нее, самая жизнь ее пустынна, так что даже мне бывает страшно. (…). Удивляется часто тому, к чему мы уже привыкли; как я любил эти радостные ее удивления: чашке, снегу, небу».
Примерно в то же самое время создается грозно – пророческая «Новогодняя баллада» и стихотворение «Лотова жена». Пунин после очередной ссоры с Ахматовой, поводом для которой была его ревность к другим мужским дружбам и симпатиям поэтессы, Пунин записал 30 декабря 1922 года: «Кончилось. Вышел обычно – легко, не сломленным и ничем не потревожен; как после яда, только устало сердце. Что же ты такое, милая жизнь? Так и не пустила меня к себе на ужин. Я шестой гость на пире смерти (стихи А.), и все пять пили за меня, отсутствующего, а у меня такое чувство, как будто я никогда не умру».
«Баллада» и «Лотова жена» вышли в первом номере журнала «Русский современник», закрытого сразу же после этого. Журнал редактировали Евгений Замятин, автор антиутопии «Мы», прообраза оруэлловского романа «Год 1984», и Корней Чуковский – писатель, переводчик и историк литературы. На страницах журнала публиковались произведения самых выдающихся авторов. Перед выходом первого номера состоялся авторский вечер, на котором выступила также и Ахматова. Вот отрывки из статьи, появившейся в тот вечер в «Правде»: «Ахматова торжественно монотонным голосом, как при пении по старообрядческим "крюкам", пропела нечто о трупах (…). Высохшие, пахнущие нафталином, изысканные сюртуки даже не заметили, что их "сегодня" – это "вчерашнее сегодня", напоминающее скорее высохший пеклеванный хлеб, застревающий в горле даже тех, кто к нему привык (…)».
Стихотворение «Лотова жена», прочитанное поэтессой на том же авторском вечере, было раскритиковано в подобном стиле в статье «Несовременный "современник"»: «Можно ли было пожелать более искреннего и недвусмысленного признания в органической связи с умершим старым миром? Можно ли было пожелать более ясного доказательства глубочайшей внутренней контрреволюционности Ахматовой? Ахматова – это несомненный литературный внутренний эмигрант».