Несмотря на все тяготы совместного проживания, квартира Пуниных в Фонтанном доме в послереволюционной России производила впечатление чего – то особенного, населенного исключительными людьми. Несколько образцов красивой мебели, много безделушек – особенно привлекали внимание те, которые Ахматовой оставила Ольга Глебова – Судейкина: куклы, несколько фарфоровых статуэток, расписанные вручную чашки и блюдца. На все бросал свет темно – розовый абажур лампы, висящей над столом в салоне. За окном – дворцовый сад Фонтанного дома, полный красивых старых деревьев. Новогоднюю елку ставили в меньшей комнате, чтобы сидящий в саду шпик не мог заметить горящих на ней лампочек. Бедняга мерз под одним из вековых деревьев в саду и не смел даже мысленно согреться видом пылающих электрических свечей. Что ни говори, страшное это занятие! Морозная январская ночь не приносила секретному сотруднику той радости, которую в полной мере могла испытывать несчастная андерсеновская девушка со спичками. От шпиков прятались даже новогодние елки!

Кто – то из современников писал, что даже в те жестокие времена человек, пришедший с визитом к Пуниным, попадал в их доме в совершенно исключительную атмосферу, будто бы в иной мир. Утром Ахматову можно было застать в чёрном шелковом шлафроке, пьющую чай из фарфоровой чашки, а Пунина – в красной шелковой пижаме, в окружении предметов, привезенных им из Японии. Он вывез оттуда также «домашнее» прозвище Ахматовой – Акума, то есть ведьма, колдунья. Так ее называли в семье, о чем вспоминает внучка Пунина Анна Каминская. Она и ее мать Ирина в последние годы жизни Ахматовой стали ее единственной семьей. Воспоминания об ушедших в прошлое забавах, об изучении французского, о новогодних ужинах возле елки, украшенной игрушками, которые вместе с дочкой, а позднее – внучкой изготавливал собственноручно художественно одаренный Пунин, а также воспоминания об общей недоле, страхе и ссорах оказались очень прочными. Были и другие воспоминания, когда Златоустую Анну всея Руси в Фонтанном доме унижали самым обычным, общечеловеческим, неприятным способом. Во время визитов знакомых, которым поэтесса читала стихи, Пунин мог ей напомнить, чтобы она занялась чисткой селедки на ужин, а Анна Аренс, глядя на нее и шестнадцатилетнего Леву, задавала провокационные вопросы: «Интересно, кто из сидящих за столом не заработал на сегодняшний ужин?». Закрывали перед нею двери, прятали нечаянно или умышленно чайник, а Пунин, пожалуй, единственный из всех в Фонтанном доме, понимавших величие поэзии Ахматовой, говорил при гостях: «Анна, Вы хотя бы отдаете себе отчет в том, что Вы поэт всего лишь местного, царскосельского значения?». Из всего этого складывалась, . однако, общая жизнь, так же как и первые годы любви, столь приятные для Ахматовой и столь ужасные для Анны Аренс.

Можно сказать, что, несмотря на все, ситуация Ахматовой в Фонтанном доме несколько улучшилась. У нее был дом, а в таких трудных жилищных условиях, какие установились после революции, факт совместного проживания был даже бóльшим доказательством общей жизни, чем зарегистрированный брак. В сентябре 1926 года Федору Соллогубу благодаря своим связям удалось выхлопотать для Ахматовой пенсию размером 60 рублей в месяц, из которых она, как всегда проявлявшая независимость, 40 отдавала Пунину в качестве квартплаты. Несмотря на общий кров, Ахматова подчеркивала свою отдельность. Пунин тяжело это переносил, и, несмотря на большую близость, дело часто доходило до ссор. В это время Пунин записал: «Люди думают, что жизнь знает два полюса: страдание и счастье; люди неверно думают. (…). Я никогда не буду уверять в том, что Анна не мучила меня (…). Но с нею я могу дышать, и это гораздо нужнее мне, чем счастье». У Ахматовой с Пуниным было также отличное интеллектуальное взаимопонимание: ей импонировали его знания в области истории искусств, современного искусства и архитектуры. Как в близости с Шилейко она научилась многому о древних текстах, так и в союзе с Пуниным она подробно ознакомилась с архитектурой Ленинграда. Можно сказать, стала ее знатоком. Она работала вместе с Пуниным, переводила для него французские тексты о Сезанне и Давиде, фрагменты книги об Энгре. Она вела также собственные исследования на тему о «Каменном госте» Пушкина и помогала второй жене Гумилева, Анне Энгельгардт, в работе над книгой воспоминаний о погибшем поэте. Переводила стихи, но исключительно с целью заработка. Большую часть ее эмоциональной и интеллектуальной энергии поглощали собственные стихи.

Тем временем в апреле 1922 года Сталин становится Генеральным секретарем партии. Синдром взаимоотношений владыки и художника в России того времени приобретает особо драматические черты. Мандельштам и Сталин. Пастернак и Сталин. Булгаков и Сталин. Сталин лично посылает самолет за Ахматовой, чтобы эвакуировать ее из блокадного Ленинграда. Сталин 18 лет держит в лагерях сына Ахматовой, как заложника. Сталин мечется по кремлевским комнатам и обзывает Ахматову последними словами после ее встречи с Исайей Берлиным. Сталин немедленно освобождает Льва Гумилева и Николая Пунина из тюрьмы после того, как Ахматова напишет ему письмо. Дочь Сталина опаздывает на обед на его подмосковной даче, зачитавшись стихами Ахматовой. Сталин в бешенстве. Сталин в восторге. Гнев Сталина, восхищение Сталина, одно слово Сталина, несущее смерть или дарующее жизнь. Из таких анекдотов, в которых немало правды, а иногда и вся правда, можно было бы составить целую книгу. Сталин, в шестнадцатый раз смотрящий в театре «Дни Турбиных» Булгакова. Сталин, звонящий Пастернаку. Сталин, звонящий Булгакову. Сталин, подписывающий смертные приговоры. При таком болезненно – эмоциональном, любовно – враждебном отношении к художникам старинные взаимоотношения поэта и царя, то есть Александра Пушкина и его личного цензора Николая I, могут показаться гармоничными и взвешенными.

Период конца двадцатых и начала тридцатых годов Анна Ахматова в разговорах с Лидией Чуковской окрестила, несмотря ни на что, «вегетарианскими годами». Тяжелейшие годы Большого Террора были еще впереди. В 1928 году в дом на Фонтанке приехал Лев Гумилев, чтобы поселиться с матерью. Он собирался поступить в Ленинградский университет и изучать историю Восточной Азии. Лев видел отца в последний раз в мае 1921 года. После его расстрела он воспитывался бабушкой в духе культа отца, которого помнил с раннего детства и тосковал по нему. Мальчику импонировали черты Николая Гумилева: проявленная им отвага в годы войны, поэтический талант, любовь к опасным приключениям и путешествиям. Все это создавало вокруг отца ореол легенды. Лев помнил отцовские приезды и его советы изучать историю. Он знал на память стихи, которым научил его отец, и бережно хранил подаренные им книги.

В доме Пуниных Лев Гумилев не встретил ласкового приема, главным образом из – за отсутствия места – он спал на описанном выше сундучке в коридоре. Это еще более усиливало напряжение в Фонтанном доме. Когда Лева прибыл в Ленинград, то был впечатлительным, необычайно способным шестнадцатилетним бунтарем и очень нуждался во внимании матери. Надежда Мандельштам так описывает молодого Льва того времени: «Мальчик, захлебывающийся мыслями, еще почти ребенок, в те годы все вокруг себя приводил в движение. Люди чувствовали кружащуюся в нем динамическую силу и понимали, что он приговорен».

Николай Пунин относился к нему холодно, и они так и не полюбили друг друга. Однако Лев получил для своего «коридорчика» книжные полки и керосиновую лампу. Этот уголок, пускай маленький и холодный, на самом деле производит впечатление «жилого». Видно, что в него была вложена некоторая нежность и забота для того, чтобы молодой Лев не чувствовал себя совсем уж плохо в этом доме – недоме своей матери. Пунин нашел для него также место в школе, где учился брат Анны Аренс. Сам юноша так описывает тогдашнюю ситуацию: «должен сказать, что жить в квартире Пунина было очень тяжело, потому что мне пришлось жить на ящике в коридоре, который не отапливался, и я мерз. Мама занималась мной лишь постольку, поскольку учила меня французскому языку».

Когда в жизнь вошла паспортная система, требующая от всех граждан прописки по постоянному адресу, Ахматова не сумела прописать сына у себя. Евгений Рейн так объясняет это в разговоре с Элен Файнштейн: «Сама Ахматова не была хозяйкой квартиры, в которой жила, и которая формально принадлежала Пуниным (…). А они ненавидели Льва и не желали позволить ему сделаться жильцом в этой квартире. Ахматова могла бы обратиться с этим в суд (…), но она была особой специфической и не желала ходить по советским судам, где она могла бы услышать от людей страшные вещи». Слово «ненавидели» здесь пожалуй, слишком сильное, однако наверняка присутствие Льва затрудняло всем жильцам жизнь и дополнительно усложняло и без того натянутые отношения в Фонтанном доме. После окончания школы Лев вспоминал: «Когда я закончил учебу в школе, Пунин захотел, чтобы я вернулся в Бежецк, где мне нечего было делать, я ничему не мог там научиться и не нашел бы никакой работы. Я перебрался к знакомым (в Петербурге), где помогал им по дому – не совсем как домашняя прислуга, а скорее для таскания покупок. Оттуда я отправился в экспедицию, организованную Геологическим комитетом, где происходила смена сотрудников. После возвращения Пунин встретил меня и сказал, открывая двери: "Зачем ты пришел? Тут для тебя даже места на ночлег нет". Убежище я нашел у друзей». Лев тогда поселился . у брата Анны Аренс, тоже Льва.