О том, что произошло между Ахматовой и Гаршиным после ее возвращения, можно только догадываться. Несомненный факт, что они были сильно связаны перед эвакуацией, а Гаршин после смерти своей жены в октябре 1942 года сделал Ахматовой предложение в письме. В последних письмах планировал будущую семейную жизнь. Он ежедневно приходил к Анне в течение двух недель после приезда. Что происходило за запертыми дверями, и какие слова при этом произносились, неизвестно. Одна из соседок, живших с Ахматовой, вспоминает: «Гаршин бывал каждый день, это продолжалось две недели. Однажды я услышала громкий крик Анны Андреевны. Разговор прервался. Гаршин быстро вышел из комнаты, стремительно пересек столовую и поспешно оставил квартиру. Больше они не встречались, больше она его видеть не хотела – вычеркнула из своей жизни. (…) Анна Андреевна в 1944 – 1945 годах охотно верила всему плохому, что говорилось о Гаршине». Крик Ахматовой, вообще – то несклонной к крику, может подтверждать версию о душевной болезни Гаршина. В его семье уже бывали случаи шизофрении, и Гаршину она могла передаться по наследству. Однако Ахматова, обычно снисходительная к человеческим слабостям и провинностям, здесь проявила удивительную твердость и непреклонность. Во всяком случае, обстоятельства разрыва были для нее наверняка ужасающими и трудными, возможно даже, чем – то таким, чего нельзя простить. И наверняка речь тут не шла о женских амбициях. 6 августа 1944 года она послала телеграмму Нине Ольшевской, своей московской подруге: «Гаршин тяжело психически больной расстался со мной информирую об этом только Вас Анна». Позже, 13 января 1945 года, в последний раз она вспомнит о нем в стихах:

Ахматова вернулась в свою старую комнату в Шереметевском дворце и вновь зажила вместе с Пуниным и его новой семьей. Николай Пунин вернулся в Ленинград 24 июля 1944 года вместе с дочерью Ириной, внучкой Аней и своей новой женой Марфой Голубевой. Во дворце удалось починить рамы окон благодаря помощи Ольги Берггольц, которая сумела, пользуясь своим влиянием, устроить на работу во Дворец реставратора из Публичной библиотеки. Мебель в комнате Ахматовой сохранилась: маленький столик красного дерева, несколько стульев, деревянный комод и кушетка. В ноябре 1945 года вернулся демобилизованный Лев Гумилев и несколько месяцев прожил с матерью. Он продолжал учебу на историческом факультете Ленинградского университета и окончил его с отличием. Ахматова постоянно находилась под надзором НКВД и даже сумела привыкнуть к тому, что за ней всегда следует какая – то тень. У нее, однако, появилась надежда на публикацию своих стихов. В конце 1945 года она дала интервью «Литературной газете», в котором говорила о планируемом на 1946 год большом сборнике стихов, издаваемом Гослитиздатом. В сентяре 1945 года она закончила, уже в Фонтанном доме, «Пятую северную элегию». Ту, где поэтесса выражает убеждение, что ей пришлось жить чужой, а не своей жизнью, которая должна была течь и завершиться совсем по – другому. Однако суровая эпоха изменила ее бег и превратила «царскосельскую грешницу» в Музу Плача, а Черного Лебедя – в его Двойника, идущего в лохмотьях на допрос.

Дидона и Эней

Дидона и Эней

Я уже сейчас помню, как будет пахнуть трагическая осень, по которой я приду к тебе, чтобы погубить тебя (…)

Напророченное свидание состоялось осенью 1945 года. Анна Ахматова и Исайя Берлин встретились в разрушенном Ленинграде, напоминавшем собственную тень, в городе – призраке. В Фонтанном доме, в старом дворце Шереметевых. В «Энума элиш» поэтесса вспомнит и запишет – а, может быть, и дополнит, тогдашнее ташкентское видение.

Она: (…) Я назвала тебя в Поэме Гостем из Будущего… В этот день через три года – наша первая встреча… Тень: Где она произойдет? Она: Там, где сейчас только смерть. Гляди. (В пятне, т.е. между ней и Тенью – Ленинград под обстрелом. Пожары, братские могилы) Она: Горят все дома, где я жила. Горит моя жизнь. (Содрогаясь) И это только начало.

Она: (…) Я назвала тебя в Поэме Гостем из Будущего… В этот день через три года – наша первая встреча…

Тень: Где она произойдет?

Она: Там, где сейчас только смерть. Гляди.

(В пятне, т.е. между ней и Тенью – Ленинград под обстрелом. Пожары, братские могилы)

Она: Горят все дома, где я жила. Горит моя жизнь. (Содрогаясь)

И это только начало.

Для Исайи Берлина приезд в Россию был, прежде всего, возвращением к прошлому. «Ахматова и Пастернак вернули мне родину», – скажет он через годы. Тогда, в 1945 году, он приехал из Москвы, где исполнял обязанности секретаря британского посольства, в Ленинград, желая воскресить в памяти знакомый ему с детства город. Он собирался также совершить покупки в ленинградских антикварных магазинах. Частные книжные собрания часто распродавались из – за нужды или голодной смерти хозяев. В них молодой английский дипломат (ему было только 36), мог натолкнуться на подлинные книжные редкости – «белые вороны». В это время Ахматова писала о черных птицах, кружащих над городом, а Ленинград был для нее попросту гигантским кладбищем. С самого начала этим двум выдающимся личностям были суждены недоразумения и недопонимание. Их эмоциональные и интеллектуальные формации оказались диаметрально противоположными. Обстоятельства этой встречи многократно описывались, так же как и действующие лица этой драмы. Потому что, как ни посмотри, это была драма, по крайней мере, благодаря драматичному развитию, драматическим последствиям и мифологизации рассказа о ней. Для самой поэтессы последствия ночи, проведенной в разговоре с Гостем из Будущего, оказались катастрофическими. В своей поэзии она мифологизировала ее, в частности в циклах «Cinque» и «Шиповник цветет», вошедших в сборник «Из сожженной тетради». После отъезда Исайи Берлина, когда в очередной раз арестовали Льва Гумилева, Ахматова сожгла почти весь свой архив, в том числе и стихи, посвященные Исайе Берлину. А потом восстанавливала их. Все творчество Ахматовой приходилось, как она сама говорила, на «не – гутенберговскую эпоху». Стихи хранились в памяти, сжигались, снова восстанавливались… Иногда они существовали в нескольких вариантах, и поэтому ее поэтическая биография постоянно, в течение всей жизни, пополнялась. События своей жизни Ахматова многократно описывала в стихах, скрывая их драматизм за любовной маской или любовным стаффажем. Это происходило частью из – за самоцензуры, к которой ее принуждал правящий режим. Кроме того, она верила, что любовные эмоции (или, возможно, более широко понимаемая любовная энергия) более всего могли вместить и сказать правду о человеке, о его сражениях с историей. Особенно, если эти эмоции мифологизированы. Вместе с Гостем из Будущего в жизнь и поэзию Ахматовой вторглась история, впрочем, уже не впервые. Ахматова даже говорила, что из – за встречи с Берлиным между Америкой и Россией началась холодная война. Однако, эти слова следует взять в скобки, помня о наклонности Ахматовой придавать космическую перспективу событиям не только из своей жизни. Ее всегда сопровождало внутреннее принуждение рассматривать судьбу человека во вневременных, вечных категориях, тем самым придавая им особый смысл.

Исайя Берлин, латышский еврей, британский историк идей и философ, выехал из России вместе с семьей в 1920 году. Он учился в Оксфорде, а во время Второй мировой войны был на дипломатической службе в Вашингтоне. В 1958 году была опубликована его важнейшая работа в области современной политической философии под названием «Две концепции свободы». Феномен свободы интересовал его, либерального философа, в течение всей жизни. Главной идеей была мысль о том, что государственная власть обязана «организовать» как можно большую индивидуальную свободу отдельных граждан (basic freadom) путем минимизации ограничений, устанавливаемых законами. Наверняка встречи и разговоры с русскими писателями, жившими и работавшими в сталинской России, оказали влияние на кристаллизацию его теоретической концепции свободы. Ахматова после визита к Берлину в Лондоне по случаю присуждения ей звания почетного доктора в Оксфордском университете заявила, что для нее такая свобода – это «золоченая клетка».

Берлин был выдающейся личностью и отличался необыкновенным личным обаянием. Можно сказать, что на порог жилища Ахматовой его привела сама судьба – либо случайность. Ахматова считала, что это судьба, причем Судьба с большой буквы. Исайя Берлин во время войны собирал разведывательную информацию для Великобритании и писал интересные отчеты, которые произвели большое впечатление на самого Уинстона Черчилля. В России 1945 года ему нужно было подготовить рапорт на тему американо – советско – британских отношений по поручению британского Министерства иностранных дел. Он встретился также с российскими писателями: в Москве с Борисом Пастернаком и Корнеем Чуковским, а в Ленинграде – неожиданно – с Анной Ахматовой. […]. Он остановился в солидной, но не избежавшей разрушений гостинице «Астория». Видел разрушенные дворцы и соборы, которые помнил с детства, встречал изможденных людей, еще как бы не пришедших в себя после убийственных объятий блокады. На следующий день после приезда Берлин зашел в известный книжный магазин Геннадия Моисеевича Рахлина на Невском проспекте и там завязал разговор с критиком Владимиром Орловым, спрашивая его о судьбе ленинградских писателей, в частности Михаила Зощенко, книги которого он очень ценил. Оказалось, что Зощенко – тут же в магазине. Начался общий разговор, вспомнили об Ахматовой, Рахлин пошел ей звонить. Та сразу же дала согласие на встречу. В 15.00, когда Исайя Берлин вошел в жилище Ахматовой на Фонтанке, он услышал, как кто –то под окном выкрикивает его имя. Это был пьяный Рандольф Черчилль, журналист, сын Уинстона Черчилля, находившийся вместе с Берлиным в России от газеты «North American Newspaper Alliance». Конечно, он был под наблюдением НКВД. Присутствие сына Черчилля у дома российской поэтессы взбудоражило шпиков, надзирающих за Фонтанным домом. Наконец – то что – то происходило в этом обычно пустом саду, где мокли и мерзли различные, как Ахматова их называла, «Васи».