Под этим стихотворением стоят даты: 1 декабря 1959 года, 5 марта 1960 года, 7 июня 1961 года. Они свидетельствуют о том, что поэтесса неоднократно возвращалась мыслями к этой встрече и стихотворению. Это было уже после свидания с Исайей Берлином, еще одним чужеземцем в ее жизни. Восхищенная польским художником, она посвятила Чапскому стихотворение, в котором возвела их встречу в ранг мифа, что становилось для нее характерным поэтическим методом описания событий своей жизни. Создается впечатление, что когда она оглядывалась назад, некоторые малозначительные эпизоды, вплетенные в канву ее жизни, приобретали цвет и значение. Соединяясь с другими событиями, они вместе создавали мифологию Ахматовой.

Чапский описывал поэтессу как особу сдержанную или даже надменную, однако был восхищен ею. В особенности тем, как она читала стихи, с характерной для нее грустной, монотонной мелодией. Он обращает также внимание на стиль ее разговора, как будто бы она всегда подшучивала над вещами грустными и трагическими. Он записал: «Должно быть, она была когда – то очень красивой – с правильными чертами, классическим овалом лица, серыми глазами».

Чапский приехал зимой вначале в Куйбышев, с дипломатической миссией. Ему нужно было встретиться с Алексеем Толстым, которого официальные власти считали самым видным российским писателем. С этой целью был организован прием в честь автора «Петра Первого» и трилогии «Хождение по мукам», последний том которой вышел в 1941 году. В это время Толстой работал над драмой об Иване Грозном и публиковал также газетные статьи. Как писал Чапский, «Эти грубоватые статьи, написанные с большим талантом, напоминающие лубочные картинки, были полны графоманских фраз типа: «русский народ добрый и любит добро» или, еще смелей: «Даже Александр Македонский, Юлий Цезарь и Наполеон проигрывали битвы – Суворов ни одной битвы не проиграл»». Любимый писатель Сталина, Толстой часто бывал в Кремле. Он был одним из богатейших людей России, коллекционировал картины и антиквариат. Чапскому он показался человеком сердечным, чувственным, полным жизненной страсти. Среди приемов и вечеров в честь Толстого Чапскому особенно запомнился тот, на котором он встретился с Ахматовой. Это был вечер, посвященный проекту издания переводов польских стихов, написанных во время войны. «Настроение, температура реакции русских превысила самые смелые мои ожидания. Я еще вижу слезы в больших глазах молчаливой Ахматовой, когда я неловко переводил последнюю строфу „Варшавской коляды“:

Ничего удивительного, что это стихотворение Станислава Балиньского с темой мученичества Христа, характерной также для «Реквиема», так взволновало поэтессу. Чапский поинтересовался, что привело Ахматову, мать заключенного, в дом самого титулованного писателя России. Явно под впечатлением этой встречи он записал: «Ахматова в тот вечер сидела под лампой, на ней было скромное платье, нечто между мешком и рясой, из весьма неважной ткани, ее слегка седеющие волосы были гладко зачесаны и перевязаны цветным платком. (…) Уже после моей декламации стихов польских поэтов мы попросили, чтобы она почитала нам немного свих стихов. Она с легкостью согласилась». На том вечере Ахматова читала отрывки из своей «Поэмы без героя». Чапскому запомнилось, что там были «трудные метафоры, commedia dell’arte, павлины, фиалки, влюбленные, клен с золотыми листьями в окне старого Шереметевского дворца, а закончила чтение Ленинградом, голодным и холодным, под бомбежками, блокадным Ленинградом». Это была первая и единственная встреча Анны Ахматовой с Юзефом Чапским. Общей прогулки не было. Но осталось глубокое впечатление, взаимное восхищение и, как это бывает у Ахматовой, мифологизация этого события в приведенном выше стихотворении.

В Ташкенте в 1942 году Ахматова тяжело заболела тифом, а год спустя – скарлатиной. Она попала в больницу в Ташкентском мединституте, и ее преданно опекали чужие люди. В тифозной горячке на границе яви и сна она написала несколько «ташкентских» стихотворений.

В тифу

В «Листках из дневника» в 1957 году она записала: «Во время тифа в Ташкенте в 1942 году, круглоголовый человек без лица уселся на стул у моей кровати и рассказал мне все, что случится со мной, когда я вернусь в Ленинград».

Во время пребывания в Ташкенте Ахматова писала не только стихи и «Поэму без героя», но также и необычную пьесу «Энима элиш», которую впоследствии сожгла и потом в течение многих лет пыталась восстановить по памяти – творческий метод, характерный для всего наследия Ахматовой. Впрочем, трудно назвать методом начальное сжигание с последующим восстановлением. Но получалось так, что Ахматова многократно, в течение многих лет возвращалась к тем же самым произведениям, восстанавливая, изменяя, дописывая фрагменты к очередным версиям. Поэтому под ее стихами можно найти очень разные даты. Может показаться, что некоторые произведения она писала в течение двадцати лет, фактически так оно и было. То же случилось и с единственной драмой Ахматовой […].

Эта драма в трех частях была создана в Ташкенте в 1941 – 1944 годах. А 11 июня 1944 года в Фонтанном доме, после возвращения в Ленинград, автор пьесы после очередного ареста сына, в страхе перед новыми репрессиями сожгла свою единственную драму. Она осталась только в памяти – ее и немногих друзей. В шестидесятые годы Ахматова пыталась воссоздать пьесу. Поэтому можно сказать, что работа над ней продолжалась с 1941 – 1944 годов почти до последних дней жизни. Пьеса, наверняка автобиографическая, в которой использовались различные литературные жанры, с открытой структурой, подошла бы для постановки в современном театре. Например, в незабываемых инсценировках Ежи Гжегожевского, где поэзия соединяется с драматической формой и элементами живописи, где смешиваются миры и накладываются друг на друга значения. Однако до сего дня ни один режиссер не решился сразиться с этим текстом.

«Энума элиш», инкрустированная стихами поэтессы, переплетается с другими ее поздними произведениями: «Поэмой без героя», набросками балетного сценария, вышитого на канве «Поэмы», «Северными элегиями», а также лирическими циклами «Cinque» и «Шиповник цветет». В пьесе появится известная уже по «Поэме» тема Гостя из Будущего, то есть Исайи Берлина, а также промелькнет личность Жданова, как образ гротескного палача, полный смертельной угрозы.

Пьеса Ахматовой в целом объединяет ее ранний опыт гротескного «театра для себя» – ироничных сценических мистерий Мейерхольда и Евреинова, постоянных посетителей знаменитого подвала «Бродячая собака» – с современным театром абсурда. В ней чувствуется атмосфера, как бы перенесенная из повести «Процесс» Кафки, который наряду с «Улиссом» Джойса был в молодости любимой книгой Ахматовой.

Адам Поморский в своем эссе «Анна всея Руси», дополняющем книгу его переводов, предполагает, что именно из атмосферы представлений в «Бродячей собаке» Ахматова вынесла ту гротескную, ироническую и карнавально – апокалиптическую тему схождения в ад, которая часто повторяется в творчестве Ахматовой. В драме «Энума элиш» эта тема перемежается реминисценциями из Данте, Вергилия и мифа об Орфее, а также из шумерской и аккадской мифологии. Гостями там охотно бывали люди театра, в частности ансамбль МХАТа, Таиров, с которым спорили, и Вахтангов, с которым сотрудничали в различных инсценировках. Однако разногласия между концепциями Евреинова, с одной стороны, и Блока с Мейерхольдом, с другой, привели к тому, что последние стали сторониться «Собаки». А вот элементы творческого метода и концепции Евреинова Ахматова как раз перенесла в свою драму «Энума элиш». Это означает: театрализацию жизни, инверсию, мир дьявола – Арлекина, а не сентиментального Пьеро. Также и идею «театра для себя», инсценировки без зрителя, наконец, метод монодрамы – в «Энума элиш» один и тот же персонаж расписывается на несколько театральных ролей.

Надежда Мандельштам в воспоминаниях так пишет о главной героине пьесы: «Лирический герой – это женщина, у которой нет ничего, кроме пепельницы и плевательницы. И было нас таких, сколько хочешь, только мало кто из нас писал стихи. Не каждому это дано». Действительно, героиня Ахматовой, названая «X», – это поэтесса. В драме она появляется также как «Она», «Двойник» либо «Вторая Х». Она вступает в диалог с умершими: Гумилевым и Мандельштамом, ведет в стихах спор о фактах своей биографии. В одной из сцен она скажет:

Во второй части пьесы, названной «Прологом» которая дополнялась или дописывалась автором до конца жизни, можно также найти и разъяснить некоторые факты, касающиеся ее встречи с Исайей Берлиным. В Музее Ахматовой в Фонтанном доме большую комнату, окрашенную в зеленый цвет, показывают сегодня как именно то место, где состоялась встреча и разговор в памятном послевоенном 1945 году.

В драме читаем:

Некто на стене: Я тот, к кому ты приходишь каждую ночь и плачешь и просишь тебя не губить. Как я могу тебя губить – я не знаю тебя и между нами два океана. Х2: Узнаешь (…): Мы будем сидеть в моей полутемной комнате перед открытой печкой и, скрывая друг от друга, непрерывно вспоминать то, что происходит сейчас….