28 сентября 1941 года Павел Лукницкий в своем дневнике описал визит Ахматовой. Она пришла ему сказать, что по поручению Александра Фадеева будет эвакуирована вместе с Зощенко на самолете, вероятно, в Среднюю Азию. Она больна, но, несмотря на это, мы еще долго разговаривали о древних мифах, в которых высшие силы спасали мир от уничтожения.

Спасенная от уничтожения в блокаде, Ахматова 2 октября добралась до Москвы. Затем, тоже в октябре, ее эвакуировали в Чистополь вместе с Борисом Пастернаком, Александром Фадеевым, Самуилом Маршаком – автором детских книг, а также с артистами театра имени Вахтангова. Из Чистополя вместе с Лидией Чуковской, Еленой Булгаковой – литературной Маргаритой и любимой женой Михаила Булгакова, а также актрисой Фаиной Раневской она отправилась поездом в Ташкент. В Чистополе Ахматова узнала также о самоубийстве Марины Цветаевой в Елабуге. Еще перед революцией, в 1916 году, Цветаева написала цикл стихов для Анны Ахматовой. В них она называла поэтессу Музой плача и Анной Всея Руси. Как пишет Цветаева в своих экзальтированных или, возможно, просто характерных для своего темперамента воспоминаниях, Ахматова всегда носила эти стихи с собой в сумочке, пока от них не остались обрывки. Скептическая Ахматова годы спустя заявит, что не было ни сумочки, ни обрывков. Обе поэтессы случайно встретились в первый и единственный раз в 1941 году, в Москве, в квартире Ардовых на улице Большая Ордынка, 17, у которых Ахматова останавливалась. Анна коротко описала эти встречи (вернее, одну двухдневную встречу) в «Страницах из дневника» в 1962 году. «Страшно подумать, как бы описала эти встречи сама Марина, если бы она осталась жива, а я бы умерла 31 августа 1941 г. Это была бы "благоуханная легенда", как говорили наши деды. Может быть, это было бы причитание по 25 –летней любви, которая оказалась напрасной, но, во всяком случае, это было бы великолепно» (…) Сейчас, когда она вернулась в свою Москву такой королевой и уже навсегда, (…) мне хочется просто, "без легенды" вспомнить эти Два дня».(…) На другой день Марина Ивановна провожала Анну Андреевну до театра Красной Армии от Харджива по Марьиной роще, и за ними неотступно шествовали двое, и Анна Андреевна потом, в 1965 году, в Париже скажет Никите Струве, что она шла тогда и думала: «За кем они следят, за мной или за ней?»

Ахматова также посвятила Цветаевой свое стихотворение «Белорученька моя, чернокнижница…»:

Ташкентские страницы

Ташкентские страницы

Ахматова оставалась в Ташкенте до 1944 года. В очерке «Коротко о себе» она отметила: «В Ташкенте я впервые узнала, что такое древесная тень и звук воды в палящий жар. А еще я узнала, что такое человеческая доброта: в Ташкенте я много и тяжело болела». Когда поэтесса вместе с Лидией Чуковской прибыли в Ташкент, было начало ноября. Установилась мягкая южная осень. На вокзале их встречал Корней Чуковский, который забрал Лидию с внучкой домой, а Ахматовой помог устроиться в небольшой комнатке на чердаке Дома писателей на улице Карла Маркса, 17. Ее соседкой была Надежда Мандельштам. Однако самой близкой из эвакуированных для Ахматовой стала живая и одаренная огромным чувством юмора актриса Фаина Раневская. Фаина с детства мечтала о театральной карьере и стала необычайно популярной во всем Советском Союзе комедийной актрисой. Ахматовой очень нравилась ее энергия, несколько нахальный юмор и живой темперамент. Анна называла ее «Чарли», потому что Фаина со своим чувством юмора и даром импровизации забавных сценок смешила Ахматову до слез. Актриса была необычайно интеллигентной, и поэтесса хорошо чувствовала себя в ее обществе. На вопрос, не еврейка ли она, Фаина отвечала: «Ну, что ты говоришь? У меня просто интеллигентное лицо!» Говорила также: «Когда пациент желает выздороветь. медицина бессильна». Обе были без денег, как, впрочем, и большинство прибывающей в Ташкент эвакуированной интеллигенции. Ходили на прогулки на азиатский базар. Питали исключительно свои взоры возвышающимися горами арбузов, кистями черного и зеленого , свежими финиками, мягким, слегка фиолетовым инжиром и разноцветными восточными сладостями. Цветущие деревья миндаля, абрикосов, пестрые ковры цветов, горбатые экзотические силуэты верблюдов проникли в стихи Ахматовой этого ташкентского периода. У Азии в стихах Ахматовой «рысьи глаза». Однако в этой поэзии было больше размышлений и тоски по . оставленному городу, страху о близких и неспокойных видений подступающего будущего. Ахматова получала любовные письма от Владимира Гаршина. Он избавлял ее от подробных сообщений из осажденного Ленинграда, описания умирающих от голода ленинградцев. Гаршин тоже мог эвакуироваться, но предпочел остаться с женой и детьми. Жена умерла от голода на улице в первую же ленинградскую зиму. Он сам пережил блокаду, но травмирующие переживания искалечили его психику. Когда на улице нашли тело его жены с лицом, изъеденным крысами, ему пришлось ее опознавать. Гаршин был свидетелем каннибализма и страшных сцен, когда отчаявшиеся матери сами прекращали агонию своих умирающих от голода детей. Главный патологоанатом больницы им. Эрисмана, он ежедневно общался с ужасами смерти. В своем дневнике того времени он запишет: «Бесформенные куски человеческих тел, смешанные с обрывками одежды и кирпичной пылью, и все это вымазано содержимым кишечника. Родственники все приходили, одни с неподвижными, словно маски, лицами, другие – плачущие и кричащие. Тяжело было их успокоить и добиться того, чтобы они отвечали на вопросы, но другого выхода не было, нужно было выписывать очередные свидетельства о смерти и принимать решение о том, каким образом хоронить мертвых. Я никогда не смогу забыть часов и дней, проведенных в морге сразу после налетов. И дело тут не в трупах– я их видел множество за десятилетия своей работы – а именно в родственниках (…) В определенной степени я привык брать на себя часть их тоски и ужаса, но то, что делалось тогда, переходило всякие границы. К концу дня моя душа была как бы парализована (…)». Вернувшаяся в Ленинград Ахматова уже была письменно обручена с Гаршиным, они хотели создать семью и жить вместе. Гаршин, однако, изменил свое мнение. Неизвестно, от того ли, что влюбился в свою сотрудницу, врача Капитолину Волкову, с которой вместе работал, или из – за того, что после страшных переживаний блокады у него усилилось психическое расстройство.

В Ленинграде вместе с семьей голодал также Николай Пунин. Иногда он получал тарелку овсяного супа в Академии наук. В феврале 1942 года его, сотрудника Института истории искусств, вместе с бывшей женой Анной Аренс, дочерью Ириной и внучкой Аней эвакуировали из Ленинграда, На грузовике их перевезли через замерзшую Ладогу по так называемой Дороге жизни. По пути в Самарканд они проезжали через Ташкент, и Ахматова пришла на вокзал с букетом приветственных красных гвоздик. Она была счастлива увидеть своих сожителей по Фонтанному дому живыми. Пунин записал в дневнике: «Она оказалась в Ташкенте и пришла к поезду, пока мы стояли. Была добра и ласкова, какой редко бывала раньше, и я помню, как потянулся к ней, и много думал о ней, и все простил, и во всем сознался, и как все это связалось с чувством бессмертия, которое пришло и легло на меня, когда я умирал с голода».

Анна Аренс, к сожалению, умерла в Самарканде вскоре после этой встречи. «Она сгорела в месяц. Накануне смерти была худа, как сама смерть. Может быть, в Ленинграде ее удалось бы спасти; здесь – нет. (…). В последнее время, несмотря на большую активность, производила впечатление человека, очень усталого от жизни» – писал Пунин. Получив известие о смерти Анны, Ахматова расплакалась. Хотя они причинили друг другу немало боли, Анна Аренс тоже была частью жизни поэтессы. Бывало время, когда той приходилось тяжело трудиться, чтобы прокормить целую ораву домашних в Фонтанном доме, а ее брат несколько раз помогал также и Льву. Ахматова, в свою очередь, занималась с ее дочкой Ириной, играла с ней, читала, учила французскому. Наверное, они с Анной не раз вместе смеялись, плакали, опасались очередных волн террора. Может быть, даже вместе чистили селедку на кухне и вместе с детьми вешали игрушки на елку.

В Ташкенте произошла также легендарная встреча Ахматовой с Юзефом Чапским, который в сентябре 1941 года, после двух лет, проведенных в заключении, присоединился к армии генерала Андерса. Чапский описал эту встречу в своей книге «На земле бесчеловечной». Однако мы не найдем там ответа на часто задаваемый романтический вопрос «провожал ли Чапский Ахматову?». Случилась ли на самом деле эта легендарная прогулка, описанная в стихотворении:

В 60 – е годы Лидия Чуковская напишет в воспоминаниях: «Я давно подозревала, что стихотворение „В ту ночь мы сошли друг от друга с ума“ обращено к тому высокому поляку, военному, который в Ташкенте бывал у нее, и, помнится, провожал ее откуда – то из гостей домой – не от Толстых ли?.. И вдруг она сегодня сказала, взглянув на меня плутовски: „Давайте – ка сделаем вместо 'Но только не призрачный мой Ленинград' – но не Варшава, не Ленинград“».

Верна ли была догадка и состоялась ли прогулка, неизвестно. Здесь, однако, наглядно видно, каким образом Ахматова строила в стихах свою биографию. Иногда то, что могло бы быть. могло показаться важнее того, что было. Возможно, Чапский провожал домой одного из многочисленных двойников Ахматовой. Того, для которого стала возможной ночная азиатская прогулка с Юзефом Чапским по «ничейной земле», «в твоей для меня непонятной судьбе».