«Птицы смерти в зените стоят. Кто идёт выручать Ленинград?»
«Птицы смерти в зените стоят. Кто идёт выручать Ленинград?»
Нет на земле силы, которая может погубить меня, пока я не допью Чашу, пока не придет моя Последняя Беда: ни обстрелы, ни голод, ни трехкратный разрыв сердца, ни черный тифозный барак, ни повторные торжества гражданской смерти (…)
ЭНУМА ЭЛИШ»Через полгода после того, как в Фонтанный дом прибыла пророческая и зловещая «Поэма без героя», Германия без объявления войны напала на Россию, а Ленинграду предстояло пережить длившуюся почти девятьсот дней блокаду – с сентября 1941 до января 1944 года. Осада города немецкими войсками привела к гибели от голода, истощения и болезней около 750 тысяч его жителей.
22 июня 1941 года ленинградцев приветствовало свежее, летнее, воскресное утро. Они поэтому отдыхали за городом: на дачах, берегах рек или в лесу. И внезапно в прекрасный спокойный полдень по радио раздались слова наркома иностранных дел Вячеслава Молотова: «Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких –либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну».
Ольга Фриденберг, двоюродная сестра Бориса Пастернака, с которым более четырнадцать лет вела переписку, записала: «Невероятным было не само вторжение, потому что кто же его не ожидал? (…) Невероятным было то потрясение в нашей жизни, ее внезапное расщепление на «когда –то» и на «сейчас» тем тихим и спокойным летом, проводимое при широко раскрытых окнах». Анна Рейд в своей книге «»Ленинград» приводит воспоминания жителе города о том июньском воскресенье. «Спокойный летний уикенд был нарушен (…). В своей квартире в центре города, неподалеку от Таврического дворца, построенного для князя Потемкина, Елена Скрябина встала пораньше, чтобы успеть переписать на машинке кое –что перед планируемым выездом за город. Утреннее солнце, свежий воздух, попадающий через окно, голос няни, успокаивающей за дверями ее пятилетнего сына Юру, все это вызывало в ней чудесное чувство удовлетворения и радости (…)». В девять утра с фабрики позвонил ее муж, попросивший в полдень включить радио. Елена с матерью выслушали речь Молотова. После передачи толпы людей ринулись в магазины, чтобы скупить все, что имелось на полках. В дневнике, который она тогда вела, Елена записала: «Многие поспешили в банки, чтобы снять свои сбережения. Меня тоже охватила паника, и я побежала снимать рубли, накопленные на своей книжечке. Но было уже поздно. В банке не хватило денег. Выплату остановили. Люди громко требовали выдачи денег. Жара июньского дня была невыносимой. Кто –то упал в обморок. Еще кто –то выкрикивал проклятия. Только под вечер все как – то удивительно успокоилось». Анна Рейд в своей книге останавливает в кадре еще одного ленинградца: «В тот же самый день высокий юноша пятнадцати лет, с чубчиком, Юрий Рябинкин, спешил по улице Садовой на шахматный турнир в саду Дворца пионеров, в Аничковом дворце. Ему встретились милиционеры в противогазах с красными повязками на рукавах. Выиграв соревнования, поздним вечером подросток вышел на прогулку по людным улицам, встал в очередь за газетой. Он простоял два с половиной часа, слушая разговоры разгоряченных людей, пока не объявили, что газет не будет, зато появится какое – то официальное сообщение». Люди были растеряны и перепуганы, но также и полны какой – то новой солидарности. После Большого Террора они вновь почувствовали себя, по крайней мере на минуту, единым народом.
Еще одна ленинградка, Анна Ахматова, перед началом войны находидась в больнице с воспалением надкостницы. Ее там посещали Владимир Гаршин и Лидия Чуковская. Поэтесса с иронией отметила похвалу своего хирурга после болезненной операции: «Владимир Георгиевич (Гаршин) рассказал мне позднее, что хирург поразился тому, сколько я могу перенести. А когда же мне было кричать? Перед – я не чувствовала боли, во время операции – у меня были щипцы во рту, а потом – уже не было смысла».
За три недели до начала войны Ахматова поехала навестить Эренбурга. После краткого разговора прочла ему стихи о падении Парижа. Вторжение немцев в Париж было для нее (и не только для нее) окончательным и символическим завершением определенной эпохи.
Франция капитулировала 17 июня 1940 года. Сталин внимательно следил за победоносной кампанией Гитлера во Франции, Голландии и Норвегии. Годом раньше он сотрудничал с Гитлером, и 17 сентября советские войска вошли в Польшу. Русские узнавали из радио и газет, что союз с Германией прочен, а война не коснется Советского Союза. Ранее, несмотря на проигранную «зимнюю» войну с Финляндией, они верили в силу русской армии и в стратегический талант вождя. Сам Сталин, который вел игру с Гитлером, был уверен, что вооруженный конфликт с Германией рано или поздно произойдет. Старался оттянуть этот момент. Красной армии не хватало многих тысяч хороших офицеров, арестованных и расстрелянных во время Большого Террора. Однако, когда война уже началась, а Гитлер оказался безжалостным агрессором, Сталин мог вновь обратиться к традиционному российскому патриотизму. Он с огромной силой возник даже среди элиты интеллигенции, которая испытывала некоторую раздвоенность. С одной стороны они верили, что Россия победит Гитлера, а, с другой, было ясно, что только война может создать шанс окончания террора и, возможно, приведет к падению господствующего режима.
Ахматова в июньское воскресенье выслушала доклад Молотова по радио и прибежала к Пунину, чтобы ему об этом рассказать. От нее первой он узнал о начале войны. В воскресную ночь 21 – 22 июня в городе было светло, ведь это было время белых ночей. Небо освещалось розовым светом заходящего солнца, сумерки незаметно переходили в рассвет. В Фонтанном доме Пунин заклеил стекла в окнах накрест полосками бумаги, чтобы они не выпали во время ожидаемых бомбардировок.
В момент начала войны полномочным представителем Сталина в Ленинграде был Андрей Жданов, будущий архитектор самой, по – видимому, страшной для Ахматовой «гражданской смерти». После убийства Кирова Жданов в 1934 году принял руководство ленинградской партийной организацией. Преданный слуга Сталина 19 июня выехал в Сочи в шестинедельный отпуск. Сталин писал ему
К началу войны Ахматова уже имела за своими плечами Первую мировую войну, революцию, воспоминания о гражданской войне между большевиками и «белыми», зимнюю войну с Финляндией 1939 – 1940 годов и два периода настоящего голода: первый в начале 20 –х годов во время гражданской войны, а второй – в начале 30 –х годов во время принудительной коллективизации села, жестоко проводимой Сталиным. Она также на собственной шкуре испытала волну политического террора, в том числе и самый страшный девятый вал Большого Террора, развязанного после гибели Кирова. Блокада Ленинграда была очередной трагедией, свалившейся на ленинградцев, у которых еще была свежа в памяти большая чистка, начатая после убийства Кирова.
Многим жителям города, несмотря на страшные переживания, ставшие их уделом, удалось выжить, многие сохранили также свое человеческое достоинство. Так, как в русской сказке о луковице. Закоренелый грешник, отправленный в ад, в последнюю минуту хватается за луковичку, которую дал когда – то умирающей от голода нищенке. Таких «луковичек», несмотря на все ужасы, творящиеся в осажденном городе, в Ленинграде было множество. Взять хотя бы мешочек с овсом, который Владимир Гаршин отдал нуждающейся семье. Тарелка овсяного супа могла тогда продлить или даже спасти человеческую жизнь.
Анна Ахматова была эвакуирована из Ленинграда вместе с Михаилом Зощенко, вслед за VII Симфонией (так называемой Ленинградской) Шостаковича, как она написала в стихотворении. После она будет шутить, что Сталин лично прислал за ней самолет. Но было ли это шуткой на самом деле? Однако, прежде чем оставить город, она активно участвовала в его защите. Выступала по радио, выполняла ночные дежурства с пожарной командой, шила мешки для песка. Ее выступление по радио было кратким и сильным: «Вся моя жизнь связана с Ленинградом, – сказала она, – здесь я стала поэтом, а Ленинград стал для моих стихов их дыханием. (…) Я, как и все, живу одной непоколебимой надеждой, что Ленинград никогда не будет фашистским». С 8 сентября начались регулярные налеты на город. Николай Путин вместе с семьей и новой возлюбленной, Марфой Голубевой, спасался от налетов в бомбоубежище, устроенном в подземельях Эрмитажа. Ахматова, снова не имеющая семьи, поселилась тогда у Бориса Томашевского, литературоведа, исследователя творчества Пушкина. Всегда отважная, на этот раз она смертельно боялась бомбардировок. Это был страх попросту биологический, похожий на страх Жанны д’Арк, боявшейся огня. Во время налетов все покидали квартиру, находившуюся на четвертом этаже, и спускались в подвал. В это время Анну часто посещал ее друг Владимир Гаршин, врач и профессор патологоанатом, с которым она сблизилась после расставания с Пуниным. Снова она была влюблена, что с неудовольствием прокомментировала Надежда Мандельштам. Однако любовь – сильный наркотик, а Ахматовой, с молодости зависимой от этого наркотика, он часто помогал преодолевать тяжелые времена. К счастью, в мире существовала любовь, рождавшаяся повсюду: и в лагерях, и на войне, и в восстаниях, и в гетто. Гаршин, хотя и имел семью, с которой вместе жил, любил Ахматову, восхищался ею и опекал ее. Поддерживал ее во времена Большого Террора, а в первые месяцы войны заботился о ней, доставляя продукты и даря утешение. 25 сентября Пунин встретил Гаршина на улице и сообщил ему, что через три дня Ахматова уезжает из Ленинграда. Гаршин, кажется, расплакался: «Ну вот, Николай Николаевич, так кончается еще один период нашей жизни». В тот же день, после почти непрестанных налетов, Пунин записал в дневнике: «Тела забирают и машинами везут на кладбище. Хлебная норма 500 граммов в день, в магазинах ничего нет. Некоторых знакомых едва узнаешь, так они исхудали (…). Вскоре месяц, как мы в блокаде».