Комендант Освенцима Рудольф Хёсс, будучи человеком сверхпослушным и пунктуальным, пытался превратить детей в марионеток, какой был сам. И сын его, Ханс-Рудольф, отец Райнера, требовал от своего сына того же. Уже известно, что психические травмы предков могут передаваться по наследству детям, внукам, правнукам. Травма передается не словами, она передается неуловимым воздействием. Кстати, сдается мне, часть того, что мы называем «проклятием до седьмого колена», в некоторых случаях есть не что иное, как цепочка из звеньев, по которым передается травма, ослабляя, как правило, свое воздействие с каждым новым поколением. Для того чтобы понять, как травма передалась Райнеру Хёссу, наверное, стоило бы копнуть дальше его прабабки и прадеда, чтобы обнаружить первопричину, но, увы, такой информацией я не располагаю.

Можно попробовать вписать отношения Райнера с его отцом в контекст того, как отец коменданта Хёсса обращался с ним самим: «Я очень редко брался за воспитание, и только старших детей. Возможно, пару раз я слегка бил их, когда они становились невыносимыми. Для наказания детей никогда не было причин, они всегда были хорошими и хорошо себя вели. Моя жена… она любила их, но, обучая и воспитывая, научила их слушаться немедленно»⁹⁹.

Отец будущего коменданта Освенцима, Рудольфа Хёсса, прадед Райнера, был «самым настоящим ханжой, очень строгим и фанатичным… И всё мое воспитание было подчинено одной идее – сделать из меня пастора. Меня без конца заставляли молиться и ходить в церковь; за малейшие провинности на меня налагали епитимьи – я должен был молиться в качестве наказания… Отец был для меня чем-то вроде высшего существа, до которого мне ни за что не дотянуться. Вот я и замкнулся в себе – и никогда не мог никому открыться. Мне кажется, всё дело в этом ханжеском воспитании, оно виновато в том, что я вырос замкнутым… а потом на смену религии пришла нацистская пропаганда»¹⁰⁰.

Свидетельства сына Рудольфа Хёсса, Ханса-Рудольфа, у нас нет. Но по тому, что обрисовал нам Райнер, можно сделать вывод, что его родитель скопировал манеру поведения со своего отца, который, скорее всего, перенял ее от своего отца, а тот позаимствовал ее у своего предка.

– Мне кажется, мой дед в первую очередь стал жертвой своего отца. Что-то такое произошло в его жизни, что развернуло его разум в сторону радикализма, хотя сейчас можно сказать, что радикализм проповедовал и его отец. В Израиле есть один историк, который занимался поисками информации о моем деде. Представьте только, в 16 лет уже четыре ранения – пулевое в бедро, пулевое в плечо, одна пуля осталась в теле. Какой след это всё должно было в нем оставить? Насилие порождает только насилие, а не добро или, скажем, любовь к ближнему. В мемуарах он прямо пишет о том, что его чувства притупились. Он не мог подолгу играть со своими детьми. Это видно по моему отцу, который тоже не умел толком обращаться с нами. Для него мы были попросту продуктом его мимолетного увлечения моей матерью. А в остальном – дети плачут, дети не слушаются, детям надо то, надо это. Мы ему были не нужны. Он не умел с нами обращаться. У него были свои правила, мы должны были их соблюдать.