Историк Ян Плампер предложил в своей книге «Новое „мы“» новый нарратив немецкому обществу, открытому для мигрантов[599]. Он рассказывает немецкую историю как череду миграционных историей с двумя «горячими точками» в 1945 и 1989 годах. Тем самым миграционный процесс 2015 года представляется не абсолютным исключением, а, напротив, исторической закономерностью. Опыт беженства и опыт миграции уникальны, их нельзя смешивать. Но между ними можно увидеть связь, через один опыт можно лучше понять другой. Для таких связанных случаев пережитого насилия американский германист Лесли Адельсон ввел понятие touching tales («соприкасающиеся или связанные истории»)[600]. В работе с мигрантами они оказываются важным ресурсом для их социализации и интеграции. Это подтвердила мне в 2018 году одна знакомая, которая в 1960-е годы приехала из Югославии в Германию как трудовой мигрант. Через тридцать лет она активно участвовала в приеме беженцев, пострадавших от балканских войн. Привожу фрагмент из ее письма:

Во время моей работы с беженцами из бывшей Югославии, где в 1990-е годы разразилась первая европейская война после Второй мировой войны, нам ‹…› особенно помогали немцы, которые сами пережили бомбежки или были беженцами. О пережитом эти люди скупо рассказали лишь через много лет. В 1990-е годы я в своих публичных выступлениях говорила о том, что немцам как «народу преступников» (Tätervolk) особенно трудно говорить о своей травме. Тогда я и познакомилась со многими пожилыми немцами, которых зачастую очень трогали мои слова. Они признавались, что это был первый случай, когда кто-то признал их жертвами войны. После одного из выступлений у меня завязались доверительные отношения с Сибиллой Дрейер, руководившей женским отделением Союза изгнанных. Мы начали сотрудничать, проводить совместные семинары, конгрессы, лекции, встречи, на которых участники рассказывали о себе[601].

Во время моей работы с беженцами из бывшей Югославии, где в 1990-е годы разразилась первая европейская война после Второй мировой войны, нам ‹…› особенно помогали немцы, которые сами пережили бомбежки или были беженцами. О пережитом эти люди скупо рассказали лишь через много лет. В 1990-е годы я в своих публичных выступлениях говорила о том, что немцам как «народу преступников» (Tätervolk) особенно трудно говорить о своей травме. Тогда я и познакомилась со многими пожилыми немцами, которых зачастую очень трогали мои слова. Они признавались, что это был первый случай, когда кто-то признал их жертвами войны. После одного из выступлений у меня завязались доверительные отношения с Сибиллой Дрейер, руководившей женским отделением Союза изгнанных. Мы начали сотрудничать, проводить совместные семинары, конгрессы, лекции, встречи, на которых участники рассказывали о себе[601].